«Вот оно…»
И это явно только верхушка айсберга!
Никаких сказочных названий и никаких легенд. Только сухие шифры, сектора, линии, подкатегории. Обычное государственное делопроизводство, которое десятилетиями училось не называть вещи своими именами.
Я был взволнован, но быстро подавил это чувство.
«Нельзя торопиться».
Сейчас было не время. Стоило пробраться сюда тогда, когда никого не будет дома. Тогда можно будет ознакомиться со всем в комфортной обстановке.
Серго и вправду оказал мне услугу. Возможно, я даже отплачу ему тем же, когда придёт время...
*
Правая пробирка была в безопасности. Во всяком случае, настолько, насколько вообще можно было говорить о безопасности в подобных делах. Оставалась левая.
С ней всё вышло проще.
В санчасти КБ-1 ночью дежурила одна сестра. Она дремала за столом в соседней комнате, подперев щёку ладонью. Шкаф, где оставляли материалы до утренней раскладки по картам и направлениям, нашёлся сразу. Моя левая пробирка стояла там же, где я и ожидал: на верхней полке, рядом с двумя другими сегодняшними заборами.
На этот раз даже сверхскорость не понадобилась. Достаточно слуха.
Я унёс с собой обе части собственной крови и оставил в системе две чужие. Всё, что могли теперь проверить по обычной линии и по особой, показывало человека. Пусть необычно крепкого, пусть слишком здорового, но всё ещё человека.
А Серго…
Серго, скорее всего, и после этого не успокоится.
И это было нормально. Я бы на его месте тоже не успокоился, если бы знал, что за пределами обычной медицины в стране уже накопили слишком много странного.
К утру выяснилось, что вчерашний разговор у Серго не только прибавил мне работы.
Лебедев отвёл мне крошечную комнату неподалёку от своего кабинета — раньше здесь держали архивный хлам и старые сводки. Теперь в ней стояли стол, стул, лампа под зелёным абажуром и два шкафа, забитых папками. Не кабинет, конечно. Но уже не место у стенда, где ты вечно путаешься у кого-то под ногами.
Полного пропуска во всё КБ мне, разумеется, никто не выдал. Не тот вес, не тот возраст и не тот порядок в стране. Но кое-что всё-таки изменилось. Теперь я мог по линии Лебедева запрашивать журналы, акты и сводки со смежных участков, а если требовалось — проходить туда же по разовой записке, уже не как мальчик на побегушках, а как человек, которому поручили сверять одно с другим. Это был не свободный доступ. Это было хуже и лучше одновременно: узкий, управляемый коридор туда, где начиналась настоящая польза.
Сам Лебедев молча указал на стол с тремя пухлыми папками.
— Садись, — сказал он, даже не здороваясь. — Раз захотел смотреть смежников, они твои. Теперь здесь твоя рабочая зона.
Он толкнул ко мне верхнюю папку.
— Сектор сопровождения. Сборка и испытания. И отдельно — жалобы соседей на то, что «эти идиоты опять всё валят на нас». К обеду скажешь, где тут просто взаимная ругань, а где один и тот же сбой ходит по кругу.
— Кхм… Николай Александрович, а это не перебор?
— Ты сам на это подписался, Ваня.
— Справедливо.
Я раскрыл папку.
Через десять минут стало ясно, что смежники живут даже не в разных режимах, а в разных мирах. Сборка ругалась на испытателей за перестраховку и бесконечные возвраты. Испытатели — на сборку за грязный монтаж, слабую фиксацию жгутов и «плавающую культуру труда». Соседний сектор вообще уверял, что их контур здесь ни при чём, хотя каждый второй протокол упирался именно в их узел.
Обычная бюрократическая мясорубка.
Но под шумом ругани лежала одна и та же вещь.
Один и тот же способ прятать дефект.
Во всех трёх папках повторялась одинаковая картина. Изделие проходило промежуточную настройку. На коротком прогоне всё выглядело приемлемо. После общей выдержки и следующего этапа контур начинал плыть. Тогда сборка писала, что приняла узел в пределах допуска. Испытания — что получили уже нестабильный блок. А смежники вообще уходили в формулировки вроде «отдельные отклонения, не влияющие на общую работоспособность».
То есть никто не врал прямо.
Каждый просто фиксировал удобный кусок времени.
Сам Серго, разумеется, и без меня знал, что в производстве хватает вранья, спешки и взаимной ругани. Но ему нужен был не ещё один человек с глазами. Ему нужен был фильтр. Кто-то, кто не сидит в одном окопе со сборкой, испытателями или смежниками, не защищает свой участок из упрямства и умеет быстро связать три чужих оправдания в одну и ту же повторяющуюся болезнь. Вот за это мне и дали новый угол, новые папки и чужую нелюбовь.
К обеду я отложил бумаги и сказал:
— Всё ясно. Повторяется не один сбой, а один и тот же механизм ухода от ответственности.