*ХРУСТ!*
Удар пришелся точно. Хирургически точно. Прямо в запястье бандита, в тот самый момент, когда ствол показался из кармана.
Звук ломающейся кости был отвратительным, а для моего слуха — оглушительным. Рука бандита выгнулась под неестественным углом!
Пистолет вылетел, описал дугу и звякнул о брусчатку. Следом на землю рухнул и сам бандит, воя от боли так, что стекла в окнах задрожали.
— А-а-а-а! Сука! Рука!
Сержант отпрыгнул, лихорадочно хватаясь за кобуру. Глаза у него были по пять копеек. Он смотрел то на воющего мужика, то на валяющийся пистолет, то на плоский камень, который, отскочив от руки, мирно лежала в пыли.
— Стоять! Руки! — заорал сержант, наконец придя в себя: — Лежать, гад!
Народ начал сбегаться на шум.
Я отступил в тень акации. Сердце колотилось ровно, спокойно. Никакого мандража. Только холодное удовлетворение.
«Странно».
Раньше бы я даже не посмел пытаться вмешиваться. Но с этой силой моя уверенность была подкреплена генетически.
Я обезвредил преступника обычным камнем. Это было довольно... Элегантно.
Быстро смешавшись с толпой, я обошел квартал и вышел к рынку с другой стороны, попутно оценив скудные товары на прилавках.
Примерно час спустя я подошел к телеге, отец уже ждал меня, сидя на облучке и жуя травинку.
— Явився, студент… А я уж думав, тебя там буквами завалило.
— Зачитался, пап…
— Зачитався он… Не бедокурил нигде?
— Я же дал слово.
— Хм… Молодец. Это по-мужски. Сидай давай. Ехать пора.
И вот так мы снова двинулись домой. Телега мерно покачивалась, пока отец вдруг не спросил:
— Кстати… Чув, шум какой-то был у сберкассы? Говорят, бандита поймали. Руку ему хтось перебив. Сплетничають, мол, кирпичом кинули.
— Да ты что? — я сделал максимально удивленное лицо: — Вот народ дает… Кирпичами уже бросается.
— Время такое, — философски заметил отец, стегая лошадь: — Народ нынче злый, но справедливый… Но! Пошла, родимая!
Злой, но справедливый?
«Интересное сочетание…»
Я бы, пожалуй, перефразировал — раненый и прижатый к стенке, но всё ещё сохранивший человечность.
Мы ехали домой под оранжевыми отблесками заката. Час, два…
Я взирал в сторону красивого горизонта, пока вдруг не подумал об одном деле.
— Пап.
— А?
— А как ты думаешь, если бы Сталин узнал, что в будущем появятся... Ну, скажем… Автомобили, летающие по небу. Что бы он сделал?
Отец усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.
— Сталин? Найшов шо спытать… Опять твои фантазии? Ну, я тоби так скажу… Сталин бы сказав: «Сделайте мне такую машину, товарищ, и шоб к утру была!». А не сделаешь — поедешь лес считать.
— Сурово…
— Таковы времена, сынок. Не будь он суров, нашу землю сейчас топтала бы фашистская мразь.
С этим было трудно не согласиться.
Интересно, как бы отреагировали люди, прошедшие войну и концлагеря, если бы узнали, что спустя несколько десятков лет фашистские идеи снова пустят корни здесь, на украинской земле, залитой кровью их друзей и родных?
Сострадание — не порок. Но быть слишком мягким — ничем не лучше жестокости.
Глава 4. Маска
Школа в селе была семилеткой. Туда ходил и Иван, а теперь и я. Почти как в первый раз в первый класс, только не с ранцем и пустой головой, а с багажом знаний из XXI века за плечами и опытом взрослого человека.
Признаюсь, чувство было странное. Хотя и не неприятное. Скорее уж двойственное. С одной стороны — нелепо. Сорокалетний мужик в теле сельского пацана снова сидит за партой, слушает, как скрипит мел по доске, и делает вид, будто для него всё это в новинку. А с другой… Было в этом что-то тёплое. Почти забытое. Что-то от раннего детства, от тех времён, когда мир казался большим, а школьный класс — отдельной вселенной со своими законами, страхами и маленькими победами.
Школа представляла собой длинное деревянное здание, почерневшее от времени, дождей и бесконечных зим. Брёвна рассохлись, местами повело наличники, крыльцо поскрипывало под сапогами так, будто жаловалось на жизнь не хуже старого деда у сельмага. Крыша, крытая тёмной жестью, летом раскалялась так, что в классах к полудню стояла духота, а весной по ней барабанил дождь с таким усердием, будто сама природа пыталась выбить из советских детей лишнюю тягу к знаниям.
В каждом классе, над черной, исписанной мелом доской, висел портрет Ленина. Ильич щурился, словно спрашивал: «Ну что, товарищи, учитесь? Или дурака валяете?».
Классика советской глубинки.
Я сидел на «камчатке». Урок истории.
Учительница, Марья Ивановна, женщина старой, еще дореволюционной закалки, но сдавленная годами и идеологией, монотонно рассказывала о неизбежной победе пролетариата.