Николай Александрович, в свою очередь, сделал то, что умел лучше всего. Он не стал устраивать скандал с криками. Он просто зашел в нужный кабинет и очень вежливо, тихо, но крайне неприятно объяснил ответственным товарищам: либо они сейчас выдают мне два куска кабеля, либо потом будут долго и печально объяснять самому верху, почему снова потеряли неделю на «творческий поиск», сорвав сроки.
Кабель нашелся мгновенно.
Ко мне приставили двух техников. Старшего, молчаливого Жаркова, с грубыми руками потомственного слесаря и холодным взглядом спокойного убийцы. И худого, нервно дергающегося Кима, который говорил мало, курил «Беломор» одну за одной, но паял поистине красиво. Оба отнеслись к моему руководству без восторга, но и без театрального закатывания глаз. То есть — профессионально.
Жарков схему не комментировал вовсе. Только смотрел на меня исподлобья так, будто заранее ждал, на каком именно этапе я споткнусь и сяду в лужу.
Ким продержался дольше, но на третьем часу ювелирной пайки, стирая едкий пот со лба, всё-таки не выдержал:
— Если сработает, будет хорошо…
— А если нет? — поинтересовался я.
— Ну… Думаю, тогда все скажут, что оно и не должно было работать, — философски ответил он.
Честный подход. Мне понравилось.
Первый прогон, разумеется, вышел кривым.
Узел не умер — и в этом как раз заключалась главная проблема. Было бы даже проще, если бы он сгорел с легким дымком. Но он начал жить слишком активно. Плата выдавала ложные предупреждения, суетилась на неопасных колебаниях и нервно дёргалась там, где от неё требовалось железобетонное спокойствие. На одном режиме сторож запаздывал, на другом, наоборот, панически лез вперёд. В обычной инженерной школе такую экспериментальную штуку чаще всего либо снимали со стенда сразу, либо прятали в долгий ящик до лучших времён.
Но я увидел то, что мне и нужно было: сама логика жила. Дышала. Ошибались выставленные параметры, а не сам принцип.
К вечеру, наглотавшись дыма от канифоли, я вычеркнул из схемы две красивые мысли. На бумаге они выглядели умно, но в реальном железе только мешали. Жарков без лишних слов откусил кусачками кусок лишнего монтажа, действуя так хладнокровно, будто хирург отрезал гнилое мясо. Ким перепаял цепочку времени. Мы сместили пороги, поменяли одну радиолампу на другую, а потом ещё полчаса до звона в ушах спорили, стоит ли оставлять отдельную коррекцию по уходу или она только добавляет нервозности на фоне помеховой дряни.
На второй день картина на осциллографах стала лучше.
На третий — уже внятной.
На четвёртом прогоне Соколов, который до этого смотрел на мои листы исключительно как на полезную, но неуместную юношескую дерзость, подошел к нашему столу. Он молча наблюдал за зеленоватым свечением экрана стенда минут десять. Затем медленно убрал карандаш в нагрудный карман и произнёс лишь одно слово:
— Оставляем.
Слово «оставляем» в реалиях КБ-1 не значило покровительственное «молодец, мальчик, поигрался и хватит». Это значило, что моя схема официально перешла из разряда чужой выдумки в разряд рабочего опыта. Теперь её предстояло доводить до ума, мерить, ругать на совещаниях, переделывать и, что особенно неприятно для многих старожилов, вписывать в реальную производственную жизнь.
Уже на следующий день я увидел свой «сторож» в сводке, подготовленной наверх.
С этого момента меня начали воспринимать совсем иначе.
Не все, конечно, и не сразу. Кто-то по-прежнему видел во мне наглого выскочку. Кто-то считал меня временной прихотью Лебедева. Кто-то видел удобный инструмент для грязной работы на стыке участков. Но вместе с этим появилась и другая вещь: мой узел начали называть не «этой дрянью Петрова», а просто «сторожем».
Сначала с легкой насмешкой. Потом по привычке. А потом уже и в официальных бумагах.
Я не стал спорить. Для лабораторной собаки имя тоже важно.
Конец января принёс следующий, куда более масштабный шаг.
Лебедев без стука вошёл ко мне в комнату, положил на заваленный чертежами стол новую бумагу с печатями и коротко приказал:
— Ознакомься.
Суть документа была куда важнее его бюрократического названия. Меня официально прикрепляли к отдельной расчётно-экспериментальной группе при секторе. С правом прямого доступа к межучастковым сводкам, материалам по сопровождению, согласованным опытным схемам и — самое ценное — с выделенным стендовым временем по собственной теме.
По-человечески это означало одно: мне дали не просто новый допуск. Мне дали Тему.
Это была не должность, конечно. Для руководящей должности у меня была слишком короткая комсомольская биография и слишком неудобный, юный возраст. Но статус «своей темы» в таких закрытых институтах значил не меньше. Под неё можно было тянуть дефицитные детали, время, людей и бумагу. Под неё можно было спорить со складом, требовать у смежников материалы и, что особенно важно, больше не спрашивать разрешения на каждую мелочь у трёх разных начальников.