— Иван Петрович, если вы всё это оставите, у нас получится великолепный прибор для удовлетворения вашего личного научного любопытства…
После этой фразы я молча вычеркнул сразу полстраницы.
Таким зачастую и был рабочий процесс. Когда приходится не только фонтанировать умными идеями, но и безжалостно резать собственные замыслы под возможности времени, реального железа и уставших людей. Убивать «красивое» ради «нужного». Делать не лучший из возможных вариантов в вакууме, а лучший из тех, что реально выживают на стенде, чинятся простыми техниками и не требуют для сборки постройки отдельного института.
Таким образом к середине февраля у нас уже был не просто сторожевой узел, а полноценная связка. Контрольный тракт, позволяющий подавать жесткий стандартный набор режимов. Имитатор сложной цели — пусть пока ещё грубый, угловатый, но работающий. Отдельный порядок прогона. И сводная таблица, по которой можно было уже не на глаз оператора, а по проверяемому, повторяемому рисунку увидеть: этот комплект ламп ещё держит форму, этот уже безбожно врёт, а этот маскирует свою дрянную работу красивой цифрой в конце.
Это была уже не просто локальная латка на протекающей трубе. Это было Направление.
Соколов, старый волк радиолокации, признал это первым. Не вслух на людях, разумеется — таких подарков от него ждать не приходилось. У него вообще всё человеческое выражение эмоций шло через плотное сжатие губ, короткие многозначительные паузы и сухие формулировки.
Он пришёл к нам поздно вечером, долго и въедливо смотрел на осциллограммы очередного прогона, потом перелистнул наш журнал и сказал:
— Знаете, Петров, что в этом самое неприятное?
— Что? — обернулся я.
— Что если эта ваша связка дойдёт до серии, нам тут пол-Бюро придётся переучивать заново. А вторую половину ещё и заставлять публично признавать, что они годами смотрели не туда.
— Значит, придётся.
Он тяжело хмыкнул. Но журнал с расчетами забрал с собой.
А через два дня мне передали бумагу. Уже не через Лебедева, а напрямую из секретариата. Моя тема получила официальное отдельное обеспечение «в пределах утверждённого объёма». Бумага была сухая, корявая на ощупь и бюрократически бездушная. Но если перевести её канцелярский язык на нормальный, всё звучало потрясающе просто: под меня открыли государственную смету.
Стендовое время. Два техника на постоянной основе. Дефицитные материалы по списку. Несколько редких деталей, которые раньше пришлось бы добывать криком и взятками в виде спирта. И отдельная строка согласования на самый верх.
Это был ещё один ощутимый шаг к цели.
Не потому, что меня где-то похвалили. А потому, что непробиваемая советская система впервые выделила под мою мысль реальный ресурс.
Это и есть тот самый момент, когда идея перестаёт быть раздражающим «умничанием».
Она становится Делом.
Примерно в те же дни я узнал и про результаты анализа своей крови.
Не из торжественного доклада с печатью, конечно. Такие вещи мальчикам не приносили на серебряном подносе. Но, когда человек уже умеет отличать на объекте шаги Лебедева от шагов дежурного врача, а сухой голос Серго — от любого другого даже через две закрытые двери и длинный коридор, вопрос упирается не в уровень допуска, а исключительно в терпение.
Подслушанный разговор был коротким и напряженным.
— По общей биологии — чисто, — отчитывался кто-то незнакомый. Судя по интонациям, врач не из нашего, инженерного контура. — И по специальной сверке никаких совпадений нет.
— Совсем? — недоверчиво спросил Серго.
— По всем известным нам материалам — да. Ничего, что можно было бы привязать к какой-либо отдельной группе или линии.
Повисла плотная пауза.
— То есть он у нас просто феноменально удачный экземпляр? — голос Серго прозвучал так ровно и холодно, что это было хуже любой матерной ругани.
— Я сказал не это, товарищ Берия. Я сказал, что анализ крови ничего не объясняет.
Вот и всё.
Если бы моя подставная кровь дала знакомый чекистам след, им было бы парадоксально проще. Любую известную дрянь — хоть мутанта, хоть упыря — можно положить в классификатор, завести ящик, назвать, свести с похожим историческим случаем и придумать порядок обращения. А когда идеальная кровь показывала обычного человека там, где обычного человека с такими мозгами и реакциями быть просто не должно, это означало только одно: со мной Серго придётся разбираться иначе.
Поэтому я не испытывал радости от этой маленькой победы.
Слишком хорошо я понимал, что отсутствие ответа для таких людей — это тоже ответ.
При этом все эти недели он наблюдал за мной, и я часто слышал его разговоры обо мне с другими людьми.