А после этого доклада Серго стал смотреть на меня ещё внимательнее при случайных пересечениях, которых, как ни странно, было несколько за последние полгода. Не демонстративно. И не чаще обычного. Просто — внимательнее. Словно в его блестящем аналитическом уме щёлкнуло: прежние, удобные версии кончились, значит, дальше придётся строить новые, куда более сложные.
Это было неприятно.
Но вполне предсказуемо.
К концу долгого, вьюжного февраля я уже окончательно жил в новом ритме.
Утром — бумаги, люди, споры до белого каления, расчёты, сводки.
Днём — стенд, контрольный тракт, прогоны, вонь горелой канифоли и ругань с теми, кто хотел сдать блок быстро и без лишней возни.
Вечером — мои листы, новые сложные режимы, коррекции и та самая тихая, кропотливая работа, которую потом на больших министерских совещаниях обычно называют одним скучным и коротким словом: Тема.
Иногда я ловил себя на том, что начал думать не как случайно подпущенный к секретам попаданец, а как уверенный в себе человек, у которого уже есть собственный, бетонный кусок фронта. Не очень большой. Пока ещё неравный чужим. Но — свой.
И вместе со всем этим шла другая, скрытая линия.
Ночная. Тихая. Без официальных вывесок.
Я не бросил мысль про скрытый контур, загадочную картотеку и тот самый «девятый отдел». За эти зимние недели я, используя свой слух и наблюдательность, собрал больше, чем рассчитывал изначально. Повторяющиеся в коридорах шифры, знакомые номера правительственных машин, подписи на документах, время ночного движения спецтранспорта, странные бумаги из санчасти, бесследно исчезающие из общего журнала. Всё это пока ещё не складывалось в готовую, подробную карту, но уже перестало быть просто догадкой.
Где-то там, прямо за стеной моей официальной дневной жизни, действительно работала другая, теневая система.
И рано или поздно она сама должна была потянуться ко мне, так как была плотно связана с людьми, имеющими реальную власть в СССР.
В общем, к началу марта у меня уже было то, чего ещё осенью не могло быть в принципе.
У меня была собственная тема. Собственный, железно работающий узел. Свои надежные люди. Своя папка, под которую бесперебойно шли государственные материалы и время. И, что важнее всего, стойкое ощущение: ещё немного — и я смогу не только чинить дряхлую логику существующей ПВО, но и начать двигать архитектуру советской науки туда, куда она сама бы без меня ещё долго не дошла.
Это было очень опасное чувство.
И дьявольски приятное.
До вершины мне было всё ещё далеко, но впервые за всё это время я по-настоящему, без иллюзий, видел её впереди.
Глава 32. Стук уходящей эпохи
Зима 1953 года запомнилась мне не морозом.
Мороз-то как раз был самым обычным, классическим московским. Снег тяжелыми шапками лежал на крышах больших корпусов, у ворот вечно чавкала черная угольная слякоть, а над трубами котельных дрожал густой белый пар.
Но мой слух улавливал то, чего не замечали другие. Случилось это вскоре после середины января. Люди начали говорить тише.
Воздух стал портиться не сразу, а как-то ползком, по-тихому. Без истерик и суеты. Просто в разговорах появились рваные прорехи. Я стал замечать, как инженеры чаще косятся на двери. Как обрывают фразу на полуслове, если в коридоре раздаются чужие шаги.
Настоящий масштаб этой тихой паники я осознал в середине февраля, когда у старшего расчетчика Волкова прямо за кульманом прихватило сердце.
Я услышал сбой его ритма за три стола от себя — влажный, срывающийся стук, похожий на работу бракованного насоса. Волков побледнел, покрылся испариной и судорожно вцепился в край столешницы, ломая карандаш.
— Вам плохо, Николай Петрович? — я оказался рядом быстрее, чем кто-либо успел отреагировать. — Давайте я провожу вас в санчасть. Тут недалеко.
Волков дернулся так, словно я предложил ему шагнуть в расстрельный ров. Его зрачки расширились от животного, первобытного страха.
— Нет! — выдохнул он, хватая меня за рукав дрожащими пальцами. — Никакой санчасти, Иван. Слышишь? Не надо.
— У вас тахикардия, вы сейчас в обморок упадете. Дежурный врач…
— Я сказал, не надо к врачу! — зашипел он, озираясь по сторонам. — Ты газеты читаешь, Петров?! Ты фамилии тех «врачей» видел? У нас в медпункте сидит один такой… с подходящей фамилией. Выпьешь у него таблеточку, а завтра в МГБ доказывай, что ты не участник сионистского заговора. Уж лучше я здесь… на стуле…
Он достал из кармана мятый платок, вытер лоб и, тяжело дыша, уткнулся в свои чертежи. Я стоял рядом, слушая, как его сердце с трудом возвращается к нормальному ритму, и хмуро молчал.