Подвал КБ встретил меня гулким эхом. Здесь было холодно. За массивным столом сидел кладовщик — мрачный ветеран с пустым левым рукавом, приколотым к гимнастерке. Рядом с ним стоял Лебедев. На столе лежали две описи, толстый прошитый журнал и массивная связка ключей на стальном кольце.
Лебедев поднял на меня взгляд. Под глазами у него залегли глубокие тени.
— Подпишите, Петров.
Я молча взял перьевую ручку, макнул в чернильницу и пробежал глазами листы. Никаких торжественных речей. Просто сухая передача полномочий под мою личную тему. Комплект опытных материалов, журналы сопровождения, высший уровень допуска без промежуточной беготни через чужие руки. Закрепленное место хранения. Своя маленькая империя внутри большой машины.
Серго наконец передал мне всё необходимое. Но, я точно знал, что и это часть его стратегии.
Я поставил подпись. Кладовщик, сноровисто орудуя одной рукой, отпер тяжелый огнеупорный шкаф, затем нижний ящик, затем внутренний пенал. Лязг металла разносился по подвалу, словно мне выдавали ключи не от сейфа с документами, а от ядерного арсенала.
— Проверяйте по описи, — буркнул ветеран.
Я проверил. Тканевые чехлы с сургучными печатями, карты изменений, секретные узлы. Всё то, во что я вложил последние месяцы своей жизни. Теперь это было моим официально. По советским меркам, этот сейф и эта бумага давали мне больше власти, чем пистолет в кобуре.
Лебедев молча наблюдал за мной. Когда я закончил и закрыл сейф, он коротко кивнул.
— Теперь без лишних посредников.
— Это точно.
Он уже собирался уйти, но задержался у тяжелой металлической двери.
— Ты долго к этому шел, Ваня.
— Не так уж и долго, Сергей Алексеевич.
Он усмехнулся, но как-то горько.
— Просто я вечно забываю, что ты еще совсем мальчик. Слишком уж... не по годам тебе всё это. Ладно. Работай уж, раз начал.
Я ничего не ответил. Только едва заметно улыбнулся. Мальчик. Знал бы он, сколько веков эволюции и знаний скрывается за этим фасадом. Но, его «суровая забота» всегда мне нравилась. Лебедев был достойным человеком.
*
Ночь на первое марта.
В моей комнате в общежитии было зябко — батареи еле справлялись с заморозком. Я не стал зажигать свет. Просто сел на жесткую пружинную кровать, не снимая форменных брюк. Спать я не хотел. Более того, я знал, что сегодня не усну.
В коридоре было тихо. Где-то на первом этаже радио в комнате дежурного бубнило вечернюю сводку.
Всё, на что я рассчитывал, выстраивая свою стратегию в этом времени, строилось на одном историческом факте. Системе предстояло потерять своего создателя. Как историк, я знал сухие строчки из учебников. Причём разных авторов. Как человек из будущего, я читал все конспирологические версии. Но прямо сейчас мне не нужны были книги. У меня был инструмент надежнее любых архивов.
Я прикрыл глаза, медленно выдохнул и отпустил контроль.
Все эти месяцы я не сидел без дела, в свободные минуты тренируя исключительно слух и зрение. И это дало свои плоды. Теперь я был способен не просто накрыть восприятием целый город, оглушая себя хаосом звуков, но и найти нужное место и нужного человека, зная лишь его примерное местоположение. Я научился отсекать всё ненужное и сжимать фокус до одной единственной цели. Увы, это пока работало в пределах одной-двух областей.
Таким образом мой слух, который я обычно сдерживал в пределах стен КБ-1, начал стремительно расширяться.
Я прошел сквозь кирпичные стены. Услышал, как в депо на Соколе остывает металл трамвайных путей, издав протяжный, тоскливый скрип. Услышал глухой хруст наста под тяжелыми сапогами ночных патрулей. Услышал тяжелый, сытый гул правительственных ЗИСов, проносящихся по пустым проспектам.
Сотни тысяч спящих людей. Миллионы сердец.
Я безжалостно игнорировал этот океан звуков, целенаправленно прорубаясь сквозь треск радиоэфира и шум ледяного ветра на запад. Туда, где за густым массивом леса и тройным кольцом охраны пряталась Ближняя дача в Кунцево. Точка, в которой сейчас сходились все линии вероятности одной шестой части суши.
Я сжал фокус восприятия до одной конкретной комнаты, обитой деревянными панелями.
И обнаружил его.
Иосиф Виссарионович Сталин.
Я не мог видеть, но прекрасно слышал его. Признаюсь, я наблюдал за ним — точнее, слушал его — уже несколько дней. Он редко говорил. Большую часть времени это было лишь тяжелое старческое дыхание, шаркающие шаги по ковру, шелест перекладываемых бумаг и скрип пера.
Но ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта стала исключением.
Сквозь толстые стены резиденции до меня доносились голоса. Там, в столовой, шла последняя трапеза уходящей эпохи. Я отчетливо различал грузный, хрипловатый баритон Маленкова, суетливый говорок Хрущева, пытавшегося казаться своим в доску весельчаком, услужливые поддакивания Булганина и спокойный, тягучий голос с грузинским акцентом. Лаврентий Берия тоже был там.