Серго кивнул на меня, словно на выставленный на торги лот.
— А вот и он. Взгляните.
Старик медленно повернул голову.
Он посмотрел на меня без суеты, без любопытства, без оценивающей жадности и даже без подозрений. Его взгляд сквозь толстые линзы был сухим, сканирующим и невыносимо тяжелым.
— Вижу, — сказал он сразу, даже не моргнув и глазом.
«Что?» — я тут же напрягся. Признаюсь, была почему. Я попросту не понимал, что происходит. Старик был странным, его футляр тоже, потому что я не мог пронзить его своим зрением!
Голос старика оказался под стать внешности — мягким, тихим, но ввинчивающимся прямо в мозг.
Серго повернулся к нам троим — мне и двум побледневшим техникам.
— Проверка касается не только вас, Петров. Она касается объекта в целом и закрытого контура в частности. Но вы в неё включены в приоритетном порядке. Вопросы имеются?
— Никак нет, — хором, севшими голосами ответили техники. Я просто кивнул, пытаюсь что-нибудь вспомнить или хотя бы понять.
— Хорошо. Начинаем.
Пожилой архивариус медленно, ритуальным жестом открыл футляр.
Вот оно!
«Хм?»
На тёмной бархатной подложке лежала вещь, которую я сперва принял за кусок старого, обломанного навершия какого-то копья. Не совсем металл. Не совсем камень. Тёмная, матовая поверхность с глубоким, больным зелёным отливом по краям. Вся она была испещрена тонкими, почти стёртыми от времени насечками, не складывающимися ни в один известный человечеству узор. Никакой эстетической красоты. Скорее предмет быта, случайно выпавший из очень старого и очень чужого мира прямо на советский стол.
Но стоило мне на него посмотреть, как мой криптонский организм подал сигнал тревоги.
«Магия!»
Я понял это не глазами. И даже не своим феноменальным слухом. Я ощутил это на клеточном уровне.
У этого булыжника был свой собственный радиационный или энергетический фон. Очень тихий. Почти неуловимый для приборов — луч осциллографа едва вздрагивал. Но для меня он фонил чужеродностью. Будто кто-то включил радиостанцию на частоте, которой не должно существовать в природе.
«Всё намного хуже, чем я думал…» — я позволил себе невеселую мысленную усмешку.
В последние дни я и вправду был сам не свой, но не мог же я допустить такой просчёт?
«Магия, серьёзно?»
Старик тем временем взял предмет двумя тонкими пальцами — без видимого страха, но с подчеркнутым уважением, как берут в руки заряженную гранату со снятой чекой.
— Формально, — сказал он, обращаясь к нам, словно лектор к нерадивым студентам, — это предметный образец по линии закрытых архивных несводимых. Найден задолго до войны. Практически — источник кратковременного воздействия. Влияет не на всех и не одинаково. Наша задача сегодня проста: мы смотрим ваши реакции, врач фиксирует отклонения. И главное — мы не сочиняем лишнего. Говорите только то, что чувствуете. Всё ясно, молодые люди?
Один из технарей, тот, что постарше, нервно сглотнул и кашлянул.
— А это… безопасно, товарищ?
Пожилой даже не повернул к нему головы.
— Для кого как.
Очень, «ободряюще».
Посмел ли кто-то возразить? Конечно же нет.
Проверка началась с простых, базовых вещей, чтобы снять начальные показатели. Врач измерил всем нам пульс, давление, проверил реакцию зрачков на свет карманного фонарика. Затем старик задал ряд коротких, парадоксальных вопросов на концентрацию внимания, фиксируя ответы.
Потом первого технаря вызвали к столу и приказали встать в полуметре от артефакта.
Снаружи, для обычного глаза, почти ничего не происходило. Просто мужик, которому судя по сердцу было больше ста лет, а по костям не больше двадцати, стоял перед куском странного камня.
Но я видел картину в расширенном спектре.
Через минуту у инженера катастрофически участилось дыхание. Ещё через полминуты его кожу на висках покрыла крупная, холодная испарина. Пульс, который я слышал, как грохот барабана, рванул вверх короткими, аритмичными скачками. По широким плечам фронтовика прошла та мелкая, противная мышечная дрожь, которую человек сам у себя ещё не замечает, но его эндокринная система уже признаёт ситуацию смертельной угрозой и вбрасывает в кровь лошадиные дозы адреналина.
«Может, сжечь его?»
Полагаю, можно устроить. Хотя, это почти тоже самое, что признаться во всём.
— Хватит, — спокойно, без эмоций констатировал старик.
Техник отшатнулся от стола, тяжело дыша и судорожно вытирая мокрые ладони о штанины форменных брюк.
— Что почувствовали? — сухо спросил врач, занося ручку над бланком.
— Давит… — глухо, с трудом ворочая языком, ответил тот. — Сильно давит. Будто под воду уходишь… на большую глубину. Тебя сплющивает, темно, но дышать, как ни странно, можешь. Жутко.