История обязана была повториться, как бы я не надеялся на вмешательство сверхъестественного.
— Хватит.
Я встал.
Мне нужно было увидеть его.
Не ради мелкого злорадства. И уж точно не из дешёвого, обывательского желания убедиться собственными глазами, что даже такие титаны умирают, как все смертные.
Нет.
Мне нужно было посмотреть в лицо человеку, который своими руками, своей стальной волей собрал эту эпоху. Человеку, чья подпись стояла под этим неосязаемым страхом, Великой Победой, лагерями, заводами, расстрельными списками и беспрецедентным индустриальным рывком. Человеку, без которого моя страна была бы другой. Может быть, слабее. Может быть, чище. Может быть, вовсе не существовала бы в том виде, который я знал по учебникам, но которым не мог не восхищаться и не бояться одновременно.
Я должен был проводить его до конца.
Я открыл окно, шагнул на подоконник, позволил морозному ветру ударить мне в лицо, а затем уже не шёл — я летел.
Ночь над Москвой была угольно-чёрной и колючей. Снизу тянуло печным дымом, жженым углем котельных и мартовским сырым снегом. Город лежал подо мной огромным, затаившимся тёмным зверем: с редкими желтыми огнями фонарей, пустыми проспектами, редкими черными машинами патрулей. Я слышал глухой, едва живой шёпот сотен тысяч квартир, ворочающихся во сне людей. Но я отсекал этот фон. В ту минуту мне хватало одной единственной точки на карте.
Ближняя дача в Кунцево.
Внешнее кольцо охраны там уже жило на пределе нервов. Я чувствовал их состояние ещё до того, как бесшумно опустился на заснеженную крышу боковой веранды. Сухие, нервные шаги по насту. Сбитое дыхание солдат. Ни один из них не был готов к тому, что прямо сейчас происходило внутри периметра. И никто из них не понимал, как вести себя в доме, где ещё живой Хозяин уже на их глазах превращается в мертвую легенду.
Я скользнул внутрь без единого звука, пройдя сквозь охрану так быстро, что для них это показалось лишь дуновением ледяного сквозняка.
Большой зал, где ещё недавно гремели ночные застолья, стоял пугающе пустой. В соседних комнатах шептались, суетливо ходили, ждали. Молчали так напряженно, что это молчание было громче крика. В воздухе малой столовой густо пахло лекарствами и застарелым, въевшимся в обои табачным дымом.
Из окна едва пробивался свет.
Он лежал на диване.
Без своего привычного строгого мундира. Без неизменной трубки. Без той гнетущей, подавляющей ауры тяжести, которая даже в глубокой старости делала его похожим не на человека, а на само воплощение коммунизма.
Сейчас же передо мной лежал сухой, больной старик в простой нижней рубашке, с неестественно вывернутой, парализованной правой рукой. С серым, землистым лицом и багровыми пятнами на впалых скулах. Дыхание шло через мучительный хрип. Паузы между вдохами тянулись так долго, что каждая следующая казалась последней.
— Хр-р…
Я остановился рядом и вдруг почувствовал себя не сверхсильным пришельцем, способным двигать континенты, не человеком из будущего, который пришел изменить историю, а просто маленьким мальчишкой, случайно вошедшим в комнату, в которую ему входить было не дозволено.
— Как же так…
Я просто стоял там, и дрожал.
А затем медленно опустился на колени рядом с диваном.
Внутри меня снова, с непреодолимой силой, поднялся соблазн сделать то, что я категорически запрещал себе все эти дни. Дать его организму толчок. Дотянуть. Отвоевать у смерти ещё несколько часов, просто чтобы доказать себе, что я могу. Но теперь, видя его так близко, я ещё яснее понял: это будет не спасение. Это будет эгоистичное насилие над уже умирающим человеком ради моих собственных моральных метаний.
Я не стал его спасать.
Вместо этого я просто положил свои пальцы на его старческую кисть.
Холодная. Слишком лёгкая, почти невесомая.
И всё-таки ещё живая.
— Иосиф Виссарионович, — предельно тихо сказал я.
Никакой реакции.
Глубокая кома. Я знал это и без медицинских консилиумов, мой рентгеновский взгляд видел масштаб разрушений в его мозге. Но мне всё равно нужно было попробовать.
Моя ладонь засветилась слабым, почти незаметным для обычного глаза золотистым теплом.
Это не было исцелением. Не было чудом. Я не собирался вытаскивать его назад, в мир живых. Я хотел дать ему лишь на одну секунду ясность. Одну краткую, чистую вспышку сознания перед самым концом. Миг, которого, возможно, не заслужил никто из нас.