Эту ночь мы оба не спали.
Только я сидел в темноте и слушал, как умирает старый мир, а он у телефона ВЧ-связи слушал, как этот мир спешно делят на куски.
О том, что происходило наверху ещё до того, как остановилось дыхание Вождя, я знал в деталях. И не только благодаря исторической памяти из прошлой жизни, но и своему слуху. Вакуум абсолютной власти не терпит тишины. Полномочия делили заранее, быстро, сухо, с хищным прагматизмом. Собрали совместный Пленум ЦК, Совмина и Президиума.
Я слышал эти глухие голоса из Кремля. Георгий Маленков забирал под себя Совет Министров. Никита Хрущёв тянул свои цепкие пальцы к партийному аппарату. Лаврентий Берия подминал под себя объединенный силовой контур — МВД и МГБ сливались в одно министерство. Вячеслав Молотов вернул себе МИД, а Климент Ворошилов стал формальным главой государства — Председателем Президиума Верховного Совета. Министром обороны сделали Булганина, хотя реальной душой армии оставался маршал Жуков, которого сейчас срочно возвращали из почётной ссылки на пост первого замминистра.
Это была не скорбная передача эстафеты. Это был спешный, ночной захват стратегических высот до того, как проснётся армия и народ.
А утром должна была проснуться страна.
Я сидел у окна в маленьком служебном кабинете на втором этаже административного корпуса, заложив руки за спину, и слушал Москву.
Официальные уличные репродукторы ещё молчали. Левитан зачитает правительственное сообщение только в шесть утра. Но люди уже не молчали.
Я прикрыл глаза, позволяя своему слуху расшириться, легко преодолевая кирпич, бетон, расстояния и заснеженные крыши. Для обычного человека раннее зимнее утро в столице было привычно тихим. Для меня же весь город ревел десятками тысяч мелких звуков, сливавшихся в одну колоссальную, нервную акустическую ткань. Пять миллионов человек почти одновременно меняли ритм своего существования, узнавая новости по «сарафанному радио».
В холодных коммуналках на Пресне тревожно шаркали тапки по половицам.
В старом, оседающем доме на Арбате кто-то слишком рано поставил на газ чайник и забыл про него: вода со свистом заливала конфорку, потому что в коридоре у телефона испуганно шептали страшное.
На Садовой грузный мужик нервно защёлкнул шпингалет форточки, словно хотел закрыть не мартовский сквозняк, а саму заползающую в дом, леденящую душу новость.
Один и тот же вопрос перекатывался из угла в угол по всей столице.
— Это правда?.. — дрожащий, сорванный женский шёпот.
— Тише ты, ради бога! — сердито шипел в ответ мужской голос. — Соседей разбудишь...
— Но умер ведь? Умер?!
— Ночью. Из министерства Петру звонили... Собирай вещи, Нюра. Сухари достань и документы. Неизвестно, что теперь начнётся.
Где-то плакали по-настоящему. Навзрыд, надрывно, как по родному отцу, лишившись фундамента, без которого будущее казалось черной, зияющей дырой.
Где-то, наоборот, замирали в каменном молчании, потому что смерть Сталина входила в дом не горем, а парализующей неизвестностью.
Где-то пульс старого партийца бился у горла с бешеной частотой — он пережил чистки тридцать седьмого и теперь животным чутьем ждал, что маховик сорвётся с тормозов заново.
А где-то молодой, амбициозный номенклатурщик дышал ровно, хрустя накрахмаленным воротничком, и с пугающей скоростью перебирал в уме, чей стол в министерстве освободится к понедельнику.
Я слушал эту симфонию пяти миллионов сердец и отчётливо понимал: великая империя умеет горевать сразу десятком разных способов. Из искренней, фанатичной любви. Из животного, въевшегося в подкорку страха. Из многолетней привычки. И из ледяного расчёта.
*
Дверь кабинета открылась без стука.
Серго вошёл один. Тёмное суконное пальто застёгнуто на все пуговицы. Глаза красные от бессонницы, лицо приобрело нездоровый, землистый оттенок, но было собрано до последней мышцы. Он двигался как сжатая пружина.
Он молча подошёл к моему столу, небрежно бросил на зеленое сукно тонкую кожаную папку и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, оценивающим.
— Полагаю, вам уже всё известно?
Я коротко кивнул, не поворачивая головы от заснеженного окна.
— Хм… — он хмыкнул, глядя на меня настороженно, словно ожидал подвоха. — По радио официально объявят в шесть ноль-ноль. Что до вас… Официально нашего вчерашнего разговора нет и не было.
— А неофициально?
— Тем более.
Он присел на край стола, не снимая кожаных перчаток.
— С этого момента, Петров, у вас больше нет права на самодеятельность. Вчерашняя ночь расставила всё по своим местам.
— И к какому выводу вы в конце концов пришли насчет меня?
— К тому, что подвал или гауптвахта в вашем случае — не лучшая идея, — сухо, без тени улыбки ответил он.