Оставшись один, я переключил фокус внимания. Я слушал уже не настроения плачущих москвичей. Мой слух методично сканировал радиопереговоры милиции, звонки из комендатуры города и напряженные разговоры военных в оцеплениях. Я выстраивал в уме детальную, трёхмерную карту маршрутов, которые они в спешке готовили для организации прощания.
Пушкинская улица. Неглинная. Цветной бульвар. Трубная площадь. Кордоны из тяжелых армейских грузовиков ЗИС-150. Конная милиция.
Чем больше я слушал эти сухие, некомпетентные приказы, тем сильнее во мне поднималась холодная, расчетливая тревога. Я знал из учебников, чем это закончится. История моего времени называла эти дни «Кровавым мартом».
Схема организации прощания была типично советской, бюрократической. Огромная, неповоротливая, на ватмане в штабе выглядящая идеально ровными стрелочками. И абсолютно, катастрофически слепая к базовым законам гидродинамики, по которым ведёт себя живая масса людей численностью в сотни тысяч.
К вечеру шестого марта это был ещё только потенциальный риск. К утру седьмого — это станет уже гарантированным смертным приговором.
Серго вернулся в мой кабинет после семи вечера. Выглядел он так, будто в одиночку разгружал вагоны с углем. Лицо осунулось, глаза провалились в темные глазницы, но мозг работал с пугающей четкостью. Когда люди его породы доходят до предела истощения, они отсекают все лишние эмоции, оставляя только чистый, машинный функционал.
Он бросил фуражку на подоконник, тяжело опустился на стул напротив и впервые за день задержал на мне взгляд дольше секунды.
— Вы так и просидели в одной позе с самого утра? — с легким удивлением спросил он.
Я отвёл взгляд от темного окна и посмотрел ему прямо в глаза.
— Даже если я просижу так целый год, со мной ничего не случится, — я невесело усмехнулся. — Однако не всем сегодня так повезло с физиологией…
— На что это вы намекаете? — Серго мгновенно нахмурился.
Я сидел перед ним спокойный, уверенный. Словно некое древнее божество, осознающее, что в его теле заключена сила, способная уничтожить любого. Я использовал биополе и отыгрывал роль. Серго это чувствовал. Из-за этого и проявленного мной прежде интеллекта он не мог действовать необдуманно. И именно по этой причине его можно будет использовать.
— Трубная площадь, — жестко сказал я, подавшись вперёд.
Он насторожился.
— Что? Конкретнее.
— Если комендатура Москвы в ближайшие часы не изменит текущую схему оцепления центра, завтра на Трубной и прилегающих бульварах будет мясорубка. С тысячами жертв. Настоящая братская могила.
Серго замер. Его рука, привычно потянувшаяся к портсигару во внутреннем кармане, остановилась в воздухе.
— Звучит фантастически. Обоснуйте.
— Никакой фантастики, Серго Лаврентьевич. Лишь чистая топография и физика.
Он наконец достал папиросу, закурил и раздраженно бросил сквозь дым:
— Ближе к сути, Петров. С чего мне вам верить?
— Трубная площадь — это природная чаша. Глубокий котлован. Рождественский и Цветной бульвары, Трубная улица — они все спускаются к ней под сильным уклоном. Вы сводите туда несколько многотысячных потоков людей в одно узкое горло. А снизу, на выходах к центру, ваши генералы перекрывают естественный сброс давления военными грузовиками, поставленными борт к борту.
Я взял со стола карандаш и быстро, геометрически точно набросал на чистом листе схему улиц.
— Толпа — это не строй послушных солдат. Это скорее жидкость сверхвысокой плотности. Задние ряды будут давить вниз, под горку, подгоняемые морозом и желанием увидеть гроб. Они физически не увидят, что передним рядам уже некуда идти. Милиция на кордонах поймёт, что управляет не скорбной очередью, а гидравлическим прессом, только тогда, когда первых людей начнут с хрустом впечатывать в стальные борта грузовиков. Человеческая масса не умеет тормозить по команде в мегафон. Если пойдёт малейший слух, что доступ к Колонному залу закрывают — начнётся паника. Они раздавят сами себя.
Серго, не отрываясь, смотрел на мой рисунок. Его аналитический ум инженера уже складывал векторы давления, и я видел, как бледнеет его лицо.
— Вы видели секретные схемы расстановки комендатуры? — хмуро, почти угрожающе спросил он.
— Возможно, — я равнодушно постучал пальцем по столу. — Вопрос в другом. Вам есть дело до того, что на улицах Москвы послезавтра будут штабелями складывать переломанные трупы советских граждан? Тем более, в первый же день власти вашего отца над силовиками.
Он молча уставился на меня. Взгляд был нечитаемым, но исключительно серьёзным. Затем он резко развернулся, подхватил фуражку и шагнул к двери.