Он говорил ровно, но я слышал: важна ему была не только сама аномальность, а то, что он не успел первым её правильно назвать. А для таких людей это почти личное оскорбление.
Я не сомневался, но вместо ответа посмотрел на старика.
— А вы? Кто вы? Вы ведь так и не представились, товарищ…
Он не ответил. Только уголок его рта чуть дрогнул.
— Вы, Петров, сейчас находитесь не в том положении, чтобы задавать такие вопросы, — тихо сказал Серго.
— А вы — не в том положении, чтобы тратить время на неудобную гордость, — так же тихо ответил я.
Капитан у двери едва заметно шевельнулся. Не шагнул — только сместил вес на носок. В комнате были только мы четверо, и потому тишина не распалась, а наоборот — стала плотнее.
Серго посмотрел на меня с холодным раздражением. Как инженер на схему, которая ему не нравится, но заставляет пересчитывать всё с самого начала.
— Допустим, — повторил он. — Тогда говорите по существу.
Я чуть повернул голову, будто прислушиваясь.
— По существу? Хорошо. Недавно вы говорили с Лаврентием Павловичем. Он велел вам зачистить всё, что может привлечь лишнее внимание проверочных комиссий. Ни одного сомнительного проекта. И если вы не закончите протокол проверки через сутки, вам придётся «закрыть проблему». Это были его слова.
Серго не шелохнулся.
Только сердце у него ударило сильнее. Один раз. Второй.
Старик очень медленно перевёл взгляд с меня на него.
Серго не отвёл глаз. Лишь подбородок у него чуть напрягся, а пальцы правой руки, до того спокойно лежавшие вдоль шва брюк, едва заметно сжались. Не от страха — от злости на сам факт, что в комнате появился человек, способный нарушать выстроенный им порядок. Для людей его склада подобные вещи были почти неприличны. Всё должно было входить в схему, иметь границы, причину, метод. Всё, что не поддавалось немедленному описанию, сначала раздражало его, а уже потом интересовало. И именно потому он сейчас был опаснее, чем если бы сорвался на крик. Крик означал бы потерю контроля. Это же было другое — лихорадочная попытка удержать контроль любой ценой, даже если для этого приходилось на ходу переписывать собственные правила.
Старик, кажется, понял это не хуже меня. Его взгляд задержался на Серго всего на секунду, но в этой секунде было достаточно, чтобы зафиксировать главное: разговор перестал быть проверкой. Теперь это уже был торг.
— Продолжайте, — сказал Серго после короткой паузы.
Теперь голос у него стал совсем другим. Тише. Ровнее. Опаснее.
— Вы отказались уезжать с объекта до окончания проверки, — продолжил я. — Сказали, что не хотите оставлять хвосты в момент пересменки. Он был недоволен. Вы всё равно остались.
В комнате повисло короткое, липкое молчание.
Старик нарушил его первым:
— Любопытно… Слух? Или что-то ближе к резонансу восприятия?
— Для начала сойдёт и «слух», — ответил я, не глядя на него.
Серго подошёл на полшага ближе.
— Допустим, вы слышали защищённую линию правительственной связи. Что с того? Хотите сказать, что можете подобраться ко мне незаметно? Или вам под силу слушать на расстоянии сквозь стены, двери и заглушки? Насколько далеко?
— Разумнее спрашивать не о пределе моих возможностей, а о намерениях.
— Вы демонстративно уходите от главного.
— Нет, — сказал я. — Главного я как раз не упускаю. Вы можете прямо сейчас приказать закрыть дверь, позвать ещё людей, попытаться прижать меня к столу и устроить новую проверку. Но это будет не исследование, а паника. И результат у вас будет соответствующий.
Серго уже собирался ответить, но я продолжил, не повышая голоса:
— Вы не знаете, где мой предел. Не знаете, какова форма реакции. Не знаете даже, что именно в моём случае вообще считать угрозой, а что — возможностью. Именно поэтому вы не станете проверять это вслепую.
После моих слов напряжение заметно возросло. Я специально оставлял пустоты. Страх всегда охотнее дорисовывает сам, чем принимает готовую форму.
Серго это явно не понравилось.
Старик поднял сухую ладонь.
— В этом месте я бы как раз согласился с молодым человеком, — произнёс он мягко. — Прямая силовая провокация в случае «casus ignotus» методически безграмотна. Мы действительно не знаем ни формы реакции, ни её предела. Повторный нажим без подготовки может дать не данные, а аварию.