Невероятное по своим масштабам и атмосфере событие.
Гроб уже стоял на орудийном лафете. Всё было выверено до сантиметра, до шага, до секунды паузы в оркестре. И всё же под этой внешней, идеальной протокольной точностью ощущалось другое — нервное и хищное напряжение. Словно сама брусчатка площади знала, что сегодня здесь хоронят не только Сталина, но и прежний мировой порядок.
Признаюсь, это место вызывало крайне скверное, давящее чувство.
Серго провёл меня чуть в сторону, за колонны, туда, где могли стоять те, кто не должен был попадаться на глаза народу и объективам кинохроники, но и слишком далеко от центра событий их уже не отпускали.
Именно там я впервые увидел их всех разом. Живую историю.
Георгий Маленков стоял тяжёлый, гладкий, с одутловатым лицом человека, который за ночь получил слишком много и теперь сам не до конца верит, что сможет этот груз удержать. В нём было что-то от старшего бухгалтера, внезапно допущенного к пульту управления гигантской империей. Снаружи — правильная скорбь. Внутри — паническая жадность и страх потерять равновесие.
Вячеслав Молотов выглядел гранитным камнем. Не человеком, а высохшей государственной функцией, которой приказали ещё немного побыть живой ради протокола.
Климент Ворошилов, наоборот, смотрелся почти декоративно — седой, гладкий, торжественный, как парадный эполет, который нужен не для реального боя, а для красивой композиции кадра.
Булганин держался военным, но не фронтовым образом. В нём чувствовалась не армия и уж тем более не сила. Такой генерал не поведёт танковую дивизию в прорыв, но зато вовремя подпишет нужные бумаги в нужный день.
А вот Никита Хрущёв был подвижнее всех. Даже здесь, в строгом траурном строю, он умудрялся выглядеть человеком, который уже активно работает локтями. Лицо скорбное, губы поджаты, но маленькие глазки суетливые, бегающие и очень живые. Он не стоял на месте — он уже мысленно бегал. По нужным людям, по кабинетам Кремля, по завтрашнему дню. Он был напуган, он явно осознавал, что без жесткой хватки Сталина его личной власти грозит крах.
И рядом с ним, чуть позади, в тени колонн, я заметил ещё одного человека, который сразу мне категорически не понравился.
«Кто это?»
На первый взгляд — ничего особенного. Невысокий, плотный, в хорошем, но неброском драповом пальто. Лицо абсолютно не запоминающееся, серое, стертое. Но было в нём что-то фундаментально неправильное. Не внешне. Как будто кто-то пытался убедить меня, что смотреть туда не нужно. Я не мог этого объяснить человеческими терминами. Его профиль будто на секунду зацепил какое-то далекое, чужеродное воспоминание в моем криптонском мозге, но мысль тут же ускользнула.
Я слегка сфокусировал рентгеновское зрение.
«Хм, его что-то защищает… Я даже не могу понять, сколько ему лет. Что у него с костями?»
На вид мужчине было далеко за пятьдесят, но структура его костной ткани была плотной и идеальной, как у двадцатилетнего олимпийского атлета. Но дело было не только в этом.
Он стоял абсолютно неподвижно. Ни одного микродвижения. Ни перераспределения веса. Ни дрожания мышц. Так не стоят живые люди.
Я был более чем уверен, что это не человек. Точнее, не обычный человек. Но не думаю, что он угроза для меня.
С другой стороны, почему он показался мне смутно знакомым?
Впрочем, не место и не время было сейчас гоняться за смутными ассоциациями.
— Не туда смотрите, Петров, — негромко, не разжимая губ, сказал Серго.
— Я уже понял, — так же тихо ответил я.
И только после этого я взглянул на Лаврентия Павловича.
Он стоял не в самом центре, но и не в тени. Так умеют позиционировать себя только люди, которые абсолютно точно знают свой настоящий, скрытый политический вес. Невысокий, собранный, в безупречном пальто и знаменитом пенсне, с невыносимо усталым лицом человека, не спавшего не двое суток, а, кажется, несколько лет подряд.
В нём не было показной монументальности Маленкова или Ворошилова. Напротив — он весь состоял из сжатой внутрь энергии, из хищного покоя и привычки держать себя короче, чем остальные. Не давить собеседника внешне, а сразу, как скальпелем, входить в нерв.
Рядом с ним, немного сзади, сливаясь с кирпичной кладкой, стоял тот самый таинственный Старик с артефактом. Всё такой же сухой, тихий, почти бесцветный. На фоне пышных генеральских шинелей и дорогих чёрных пальто он выглядел как серая архивная пометка, случайно вышедшая из папки с грифом «Совершенно секретно» в живой мир.