Главное никогда не забывать — трудно быть богом.
*
Время в деревне течет не так, как в городе. Оно не делится на секунды и минуты, а скорее тянется в будущее, измеряясь восходами, закатами и сменой полевых работ. Часы на стене — скорее украшение, чем необходимость. Петухи и солнце были надежнее.
Хотя, в этом была своя, особая романтика. Первобытная. То, чего люди в моём времени были практически полностью лишены.
Впрочем, для меня, человека из двадцать первого века, привыкшего к информационному шуму, лентам соцсетей и бешеному ритму мегаполиса, первые месяцы стали испытанием на прочность. Не физическую — с этим у меня проблем не было. Психологическую.
Скука.
Она была страшнее криптонита.
— Эх-х… — иногда я часами лежал на траве за домом, разглядывая созвездия, которые знал наизусть еще с уроков астрономии.
Здесь не было интернета. Не было новостей, кроме сводок Совинформбюро по радио, которые опаздывали на неделю и состояли из сплошных лозунгов. Не было собеседников, с которыми можно обсудить что-то сложнее видов на урожай яровых или сплетен о том, кто с кем гулял за клубом после танцев.
Я учился жить в информационном вакууме.
И я учился носить маску.
Июль выдался адски жарким. Солнце палило нещадно, превращая чернозем в бетон, а сухую траву — в звенящую медь. Воздух дрожал над полями, искажая горизонт.
Сенокос.
В колхозе это слово звучало как набат. Все, кто мог держать вилы, выходили в поле. От мала до велика. Особенно здесь, в Украине, которая пережила тридцатые.
Жуткий исторический факт — Голодомор в УССР погубил от двух с половиной до четырёх миллиона человек. Данные разнятся, поскольку часть документов была уничтожена, а часть смертей не была зарегистрирована. Во всём СССР же цифры запросто можно умножить в два раз.
Это частично объясняло страх мои родителей, молчаливость, настороженность к власти и готовность прятать «чужака» любой ценой.
Тяжелые времена рождали сильных людей.
И таких в нашем селе было полным-полно. Все выжившие. Все познавшие цену пище и жизни. Даже среди моих одноклассников было полно тех, кто явно не соответствовал по возрасту.
Я стоял в одном ряду с мужиками. В свои двенадцать я выглядел на все четырнадцать, но работал на все двадцать.
Кстати, заметил, что начал расти, причём довольно быстро. Быть может, влияние тренировок? Хотя, не то чтобы я особо напрягался. Странное у меня тело.
— Ну, Ванюша, не отставай! — подмигнул мне дядя Миша, сосед, вытирая грязным рукавом пот со лба. Война отняла у него левый глаз и несколько пальцев, но при этом он всегда улыбался: — А то девки засмеют!
Я улыбнулся в ответ, поправляя черенок вил.
Передо мной лежала огромная копна сена. Для обычного подростка — тяжелая, колючая, неудобная ноша, от которой к вечеру отваливаются руки и ноет поясница.
Для меня — пушинка.
Супермен определённо мог бы стать величайшим фермером всех времен и народов!
«Стаханов нервно курил бы в сторонке».
Вот такие забавные мысли и сопровождали меня на сенокосе. Жаль не с кем было поделиться.
— И раз!
Главная проблема была не в том, чтобы поднять сено. Главная проблема была — изобразить усилие.
— Ух…!
Кто сказал, что мне всё даётся легко? Попробуйте весь день притворяться слабаком, когда ваше тело хочет работать как гидравлический пресс.
— И два!
Если я буду махать вилами в своем естественном темпе, я выполню норму бригады за пять минут. А поле вспашу за десять. И завтра за мной приедет черный воронок. Или цирковой фургон.
Поэтому я играл.
Я делал вид, что мне тяжело. Я намеренно замедлял движения, искусственно напрягая мышцы-антагонисты, чтобы они дрожали. Я заставлял себя вытирать пот, хотя моя система терморегуляции работала идеально, и мне было комфортно даже в +35. Я имитировал одышку, хватая ртом раскаленный воздух.
И вот так обычно и выглядел «трудный день» сельского паренька «родом с другой планеты».
— Ха-а… Фух... Как же я устал! — громко выдохнул я, опираясь на черенок: — Молочка бы сейчас. Холодненького...
Это была изощренная пытка. Быть «Феррари», который вынужден ехать в колонне гужевых повозок, стараясь не газовать.
Хотя, насчет молока я не врал. Местные продукты были единственным, что примиряло меня с этой реальностью. Вкус был... Настоящим.
— Крепкий ты стал, Иван, — заметил отец во время перекура. Мы сидели в тени телеги, спасаясь от зноя. Отец протянул мне бидон с теплым квасом: — Раньше, бывало, через час уже ныл, шо спина болит. А сейчас машешь, як заведенный. Трактор, а не парень!
— Расту, пап, — я пожал плечами, откусывая ломоть ржаного хлеба, густо посыпанного крупной солью.