— Я лишь беру под контроль то, что сам же и построил своими руками за эти годы.
С этим было трудно поспорить. ГУЛАГ, атомная бомба, ракеты — всё это было построено при его прямом, беспощадном кураторстве.
На площади началась финальная, немая часть церемонии. Толпа за оцеплением гудела, плакала, выла. А над Мавзолеем неподвижно стояли те, кто через несколько часов снимут траурные повязки, снова сядут за дубовые столы, запрутся в кабинетах и начнут уже безо всякой траурной музыки делить страну всерьёз.
Я же очень ясно понимал, зачем Серго сегодня привёз меня сюда.
Не только показать отцу. Не только испытать моё послушание.
Он привёл меня на смотрины.
Как приводят редкое, экспериментальное оружие тем, кто должен решить: держать его под замком в сейфе, вынуть в нужный момент для решающего выстрела, или уничтожить до того, как оно научится выбирать себе цель самостоятельно.
Не потому ли он так много уделил мне времени?
— Хорошо, — сказал Лаврентий Павлович через несколько долгих секунд, поправляя воротник пальто. — Я увидел и услышал достаточно. После церемонии вы возвращаетесь в КБ с Серго. Дальше будем думать.
— О чём именно?
Он впервые за весь этот напряженный разговор позволил себе почти тёплую, очень короткую, снисходительную улыбку.
— О том, Иван Петрович, как превратить вашу исключительность в наше преимущество. И не дать ему при этом превратиться в проблему.
Потом он замолчал.
Потому что в этот момент тяжелый гроб уже опускали во тьму Мавзолея, военный оркестр играл гимн, площадь выла, а огромная страна, сама того ещё не понимая, вступала в новое, непредсказуемое даже для меня время.
Я стоял в тени колонн рядом с сыном Берии, одетый в дорогой английский костюм, среди людей, которые искренне считали себя хозяевами одной шестой части суши. И впервые с момента своего появления здесь я почувствовал, что нахожусь не так уж и далеко от них.
Я видел их игру насквозь. Большую, грязную, безжалостную государственную игру, в которой у каждого игрока за столом наверняка был припрятан свой козырь в рукаве.
И я, похоже, только что стал одним из них.
Глава 39. Решение Берии
После похорон на Красной площади меня ожидаемо не отпустили обратно.
Впрочем, обычной, спокойной жизни у меня не было уже давно.
К вечеру девятого марта Москва всё ещё глухо гудела трауром. Люди расходились от центра медленно, измученно, словно после перенесенной тяжёлой болезни. На проспектах оставались потерянные в давке шапки, растоптанные еловые ветки, грязный мартовский снег и обрывки чёрных лент. Над всем этим висело то особое, тяжёлое молчание, которое приходит не сразу после истеричного крика, а уже потом, когда кричать больше нет физических сил.
Я сидел на заднем сиденье служебной машины рядом с Серго и смотрел в заиндевевшее окно.
Он молчал почти всю дорогу. Не потому, что нам не о чем было говорить. Скорее наоборот. После встречи с его отцом, после той неподвижной фигуры рядом с Хрущёвым и слов Берии-старшего о «противовесах» — тем для разговора было слишком много. А когда тем слишком много, умные люди обычно выбирают тишину.
Во внутренний двор КБ-1 мы въехали уже в полной темноте.
Обычный, деловой шум секретного объекта в этот вечер звучал иначе. Коридоры жили своей жизнью, телефоны трезвонили, дежурные меряли шагами посты, но всё было на тон глуше. Даже наглухо закрытый режимный объект не мог полностью притвориться, будто огромная страна только что не похоронила человека, под чьим пристальным взглядом привыкла дышать.
Серго вышел первым, коротко бросил водителю пару рубленых фраз и, не оглядываясь, пошёл к административному корпусу. Я бесшумно последовал за ним.
Уже на втором этаже он остановился у тяжелой дубовой двери своего кабинета, помедлил и посмотрел на меня.
— У вас сегодня был хороший вид, Петров.
— Вид?
— Да. Вид на власть. Многие бы позавидовали этому.
Я усмехнулся:
— Я должен был сделать какой-то вывод?
— Только тот, который вы уже сделали.
Он распахнул дверь и вошёл.
На столе лежали свежие оперативные сводки, мятая карта московских оцеплений, несколько пухлых папок с красными закладками и тонкий блокнот Серго. Тот самый, в котором он последние бессонные сутки записывал то, что категорически не хотел произносить вслух.
Я посмотрел на блокнот.
Он заметил направление моего взгляда.
— Любопытно? — сухо, с металлом в голосе спросил Серго.
— У вас красивый почерк. И спасибо за комплимент, у меня и вправду неплохие бицепсы.
Он на секунду замер. Потом медленно, стягивая за пальцы, снял кожаные перчатки и положил их на край стола.