— Это не наглость, Серго Лаврентьевич. Это грамотный контроль оперативных рисков.
— Плохое влияние у вас на меня, Петров. Начали говорить моими же словами.
— Значит, мы хорошо понимаем друг друга.
— Это меня и раздражает…
Серго всё-таки неохотно отпустил тетрадь, придвинув её ко мне. Но его взгляд ясно говорил: этот разговор далеко не закончен.
*
Через десять минут мы снова ехали по ночной Москве. На этот раз — не к праздничному центру.
Машина шла по пустым, перекрытым патрулями улицам, потом резко свернула на северо-восток, прошла густую промышленную зону, миновала три закрытых шлагбаума с автоматчиками и наконец вышла к старому комплексу зданий. На гражданской карте он наверняка значился чем-нибудь унылым: санитарно-эпидемиологическим институтом, складом химреактивов, учебной базой ДОСААФ или другой мёртвой вывеской.
На деле этот объект был живее многих армейских штабов.
Двойной колючий периметр. Сторожевые вышки. Ослепительные прожектора, режущие снежную тьму. Наружный караул не армейский — синие фуражки внутренних войск МГБ. Свирепых овчарок держали ближе к хозяйственному двору. На укатанном снегу — свежие тяжёлые следы крытых грузовиков. В одном из бетонных корпусов окна были наглухо заложены кирпичом, но рентгеновским зрением я видел, что за ними пульсировало мощное тепло. Глубоко под землёй гудела сверхмощная промышленная вентиляция.
И как только мы вышли из машины во внутренний двор, я понял, что что-то идёт катастрофически не так.
Сначала — просто физиологическое неудобство. Накрахмаленная рубашка под пиджаком стала на полтона жёстче, ткань неприятно цеплялась за кожу.
Затем — резкая, наливающаяся свинцом тяжесть в плечах, такая болезненная, какой я не чувствовал с самых первых дней пробуждения в этом теле. Мое сердце впервые за долгие месяцы напомнило о себе ровным, но физически ощутимым, тяжелым стуком в груди.
«Хм? Странно».
Я рефлекторно попробовал напрячь суперслух. Он сжался.
Сначала его радиус упал на квартал. Потом схлопнулся до размеров двора. А потом и вовсе сузился до пределов нескольких метров. Лай овчарок за бетонной оградой пропал из звукового спектра раньше, чем я успел его толком услышать.
Меня резко прошиб ледяной, липкий холодный пот.
«Какого дьявола…!»
Я сфокусировал рентгеновское зрение. Оно сработало, но с заметным, болезненным запаздыванием — будто я пытался смотреть сквозь грязное, мутное стекло. Тепло в заложенном кирпичом корпусе впереди ещё было видно, но границы его расплывались в зеленую кашу.
Серго что-то говорил встречающему нас офицеру. Я не сразу разобрал человеческие слова. Мне пришлось мысленно переспросить себя, вслушиваясь в их речь — впервые за всё время жизни в этом теле.
«Что, чёрт побери, здесь происходит?»
Я подавил резко возникшую, почти животную панику и посмотрел на свои руки. Внешне — совершенно обычные. Кожа, костяшки, белые манжеты пиджака. Никаких порезов, синяков, дрожи. Но мне не могло показаться!
Внутри меня зрело жуткое, неотвратимое ощущение, что меня медленно, шаг за шагом, опускают в чан с ледяной водой. Причем опускают не ниже какого-то определенного порога, а ровно до тех пор, пока я полностью не перестану отличаться от хрупких, уязвимых людей вокруг меня.
Это всерьёз начало меня пугать. Впервые в моей жизни.
«Это чувство… Неужели это…»
Криптонит?
Глава 40. Неопознанный козырь
«Криптонит?»
Само слово легло в голову слишком тяжело. Я едва не поморщился, но усилием воли удержал лицо ровным. Нельзя было и на долю секунды показать Серго, что это место на меня действует. Нельзя было дать ему увидеть не то, что слабость — сам факт физиологической реакции.
Потому что, если он поймёт, что у них под ногами зарыт ключ к моей шее, правила игры изменятся навсегда.
«Как мерзко».
Слабость не имела чёткого вектора. Я не чувствовал одного яркого источника. Она была разлита в воздухе, как невидимая примесь, просочившаяся сквозь бетон, металл и мартовский снег. Мир вокруг становился чуть тусклее, глуше и тяжелее.
Звуки вязли, словно в плотной вате. Морозный воздух внезапно показался слишком густым для лёгких. Движения стали на ничтожную долю менее точными. Обычный человек не заметил бы ровным счётом ничего. Но мой организм за последние годы привык к абсолютной, почти божественной надёжности на этой планете. И теперь эта надёжность дала первую трещину.
«Спокойно».
Эмоции здесь были ни к чему.
Если бы они точно знали, кто я такой, никакой чекистской многоходовки не понадобилось бы. Криптонит просто выложили бы передо мной на стол ещё во время допроса и молча смотрели, как я падаю на колени.