«Они не знают».
Для них это пока что странная геологическая находка. Опытный материал. Возможно, они даже научились его использовать. Но не против меня.
И я должен был сделать всё, чтобы так и осталось.
Машина миновала последний шлагбаум и остановилась у тяжёлой металлической двери в глухом торце длинного бетонного корпуса. Никаких опознавательных знаков. Только глазок, узкая прорезь для документов и стальная задвижка с внутренней стороны.
Серго внимательно посмотрел на меня. Без тени улыбки.
— Что-то не так, Петров?
— Всё в порядке. Думаю, с чего начать.
Он помедлил секунду.
— Начните с того, чтобы не делать глупостей.
— Разумный совет.
— Хм.
Я вышел на мороз. Снег под подошвами хрустнул чуть громче и тяжелее, чем должен был. Ещё одна мелочь, которых я не знал в этом теле почти три года.
«Может, удастся взять немного?»
Мысль была соблазнительной — и глупой. Я не знал ни дозы, ни формы, ни того, как эта дрянь поведёт себя при прямом контакте. Разумнее было держаться от неё как можно дальше.
Вопрос лишь в том, получится ли.
Серго пошёл первым, не оглядываясь. Самое важное сейчас было одно: он ничего не заметил. Ни моего внутреннего напряжения, ни резкой перемены в физиологии. Берия привёз меня сюда не для того, чтобы уничтожить. Скорее — на проверку и демонстрацию. Моих возможностей. Их возможностей. Может быть — того, как я поведу себя рядом с вещами, природу которых сам ещё не понимаю.
Но конкретно про криптонит они явно не знали.
И я не собирался облегчать им задачу.
У проходной нас уже ждали трое: двое плечистых офицеров внутренних войск и человек в мятом гражданском пальто, поверх которого был кое-как накинут медицинский халат. Высокий, болезненно худой, с непропорционально крупной головой и лицом уставшего врача, который давно перестал спорить с собственной совестью. Редкие волосы зачёсаны назад, на носу очки с толстыми линзами, длинные нервные пальцы покрыты желтоватыми пятнами от реактивов.
— Сергей Лаврентьевич, — сказал он скрипучим голосом, быстро подходя к машине. — Наконец-то вы здесь.
— Профессор Муромцев, — коротко кивнул Серго. — Что у вас стряслось?
Муромцев не ответил сразу. Сначала бросил на меня быстрый, цепкий взгляд из-за толстых стёкол очков.
— Это он?
— Да.
— Молод.
— Мы это уже отмечали.
— Молодые организмы иногда лучше переносят прямое воздействие среды, — пробормотал профессор как будто себе под нос.
— Он здесь не для воздействия, Муромцев, — холодно сказал Серго. — Он здесь для оценки сбоя.
Профессор криво усмехнулся.
— У нас всё обычно начинается с оценки, а заканчивается хирургическим вмешательством. Прошу.
Этот тип мне сразу не понравился. И не потому, что выглядел как типичный сумасшедший учёный. Наоборот. Настоящий специалист, который слишком долго работал там, где человек постепенно превращается в материал. Он был немногим лучше тех, против кого выступал советский народ несколько лет назад.
Мы прошли через два бронированных поста, винтовую лестницу, уходившую вниз, и длинный коридор с давяще низким потолком. На стенах — белая больничная плитка, местами пошедшая сетью трещин от вибраций. Под потолком змеились толстые трубы коммуникаций. В тяжёлых стальных дверях — круглые смотровые окна с бронестеклом.
За одним из них я увидел бледного человека, сидевшего на узкой койке и неподвижно глядевшего в пустую стену. Пульс у него был пугающе медленным. Температура тела — на несколько градусов ниже нормы.
Живой мертвец.
«Но он функционирует. Как странно».
За другим окном виднелась пустая бетонная камера, где на полу и стенах чернели свежие следы термических ожогов.
Я задержал взгляд на этих отметинах чуть дольше, чем следовало.
— И что именно от меня требуется? — спросил я на ходу. — Пока что я вижу больницу, тюрьму и испытательный стенд в одном корпусе, но задачи мне никто так и не сформулировал.
Муромцев повернул голову, будто только сейчас всерьёз услышал мой голос.
— Оценка сбоя, — сухо ответил он. — Один из объектов вышел из расчётной кривой.
— Подробнее.
Профессор досадливо поморщился, но ответил:
— Реакция тканей на препарат и внешний раздражитель. Шесть суток назад начались первые отклонения. Сначала едва заметные. Потом каждый день резче. Сегодняшний пик — уже четвёртый.
— Каждый сильнее предыдущего?
— Верно.
— Привязка к дозе сохранилась?
Муромцев замолчал на секунду. Вопрос ему не понравился — не потому, что был глупым, а потому, что бил в то место, которое он сам уже пытался прикрыть словами.