В стороне смеялись мужики, и несколько моих сверстников. В то время как пара женщин в белых платках наливали им квас.
— Растешь, это верно…
Петр посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом. Он видел больше, чем говорил. Он видел, что рубашка на мне сухая, в отличие от остальных мужиков. Он видел, что черенки вил, которыми я работал, к вечеру имели свойство слегка изгибаться, сохраняя следы моих пальцев, вдавленных в дерево.
Но он тоже играл свою роль.
Мы заключили негласный пакт: я помогаю семье, не отсвечиваю и не создаю проблем, а он — не задает вопросов, на которые боится получить ответы. Он просто принимал это как данность: Бог (или кто там) дал ему такого сына. Значит, надо жить и принимать его таким, каков он есть.
Это было достойно уважения.
Вечером, когда село затихало, а над рекой поднимался туман, я уходил купаться.
Вода в речушке была теплой, темной и тихой.
— Посторонись!
Я нырял. Бомбочкой.
Отличное, скажу, развлечение.
Под водой звуки мира исчезали. Здесь я мог не притворяться.
Я опускался на илистое дно, хватался руками за огромную мореную корягу, которую не смогли вытащить трактором прошлым летом, и сжимал её. Дерево трещало, превращаясь в труху.
Мне нужно было выпустить пар.
Я бил кулаком по воде. Резко. Коротко.
Ударная волна шла сквозь толщу воды, глуша рыбу в радиусе десяти метров.
Потом, правда, приходилось собирать карасей и прятать их в камышах. Так, на всякий случай. Хотя, некоторых я пытался зажарить, и не всегда лазером. Костёр, всё-таки куда надёжней.
В одну из таких ночей, сидя на берегу и обсыхая, я попробовал «микроконтроль».
Я поймал светлячка.
Маленькое, хрупкое существо, мигающее зеленым огоньком.
Задача: удержать его между большим и указательным пальцем. Не раздавив. Не повредив крылышки.
Мои пальцы, способные гнуть железнодорожные рельсы и пробивать танковую броню, должны были стать нежнее пуха.
Я держал его час.
Пот катился градом от ментального напряжения. Это было сложнее, чем перекидать тонну сена. Я чувствовал вибрацию его надкрыльев. Я чувствовал тепло его «фонарика».
Даже обычному человеку было бы тяжко так контролировать нажим, что уж говорить о том, чьи пальцы могут превратить алмаз в угольную пыль?
В конце концов, я разжал пальцы. Светлячок, живой и невредимый, помигал мне на прощание и улетел в темноту.
— Славный малый.
Таким мелочам я радовался искренне, по-детски.
— Зачёт, Петров. — С усмешкой произнёс я в темноту: — Теперь можешь здороваться с людьми за руку, не боясь раздробить им пальцы.
Наверное.
Жизнь в деревне, несмотря на скуку, закаляла. Она учила меня терпению. Учила сдерживать океан силы в чайной ложке повседневности. С каждым днём я чувствовал, как меняется моё восприятие, а дни, сливаясь в единый поток, пролетали всё быстрее.
Я готовился.
Я знал, что этот покой — лишь затишье перед бурей.
Глава 5. Спецхран
Зима 1950-го — 1951-го года.
Зимы в те годы были настоящими, лютыми. Это сейчас климат стал мягче, а тогда природа словно проверяла людей на прочность. Ну, или мне так казалось. Всё же теперь я воспринимал мир совсем иначе.
Снега наметало по самые крыши — выйдешь утром, и приходится откапывать дверь, пробивая туннель в белой стене. Морозы трещали такие, что стволы деревьев в лесу лопались с пушечным грохотом, а птицы, бывало, замерзали прямо на лету, падая ледяными камнями вниз и уже никогда не поднимались.
Впрочем, это не означало, что можно было не посещать школу. По крайней мере в моём селе.
Семь километров пешком через поле. В валенках, подшитых войлоком, тяжелом отцовском тулупе и шапке-ушанке, завязанной на подбородке.
Для других детей это было мукой. Для меня своего рода медитацией.
Я любил эти прогулки. Да и зима мне всегда нравилась.
Вокруг — белое, звенящее безмолвие. Только скрип снега, похожего на крахмал, под ногами, да вой ветра в проводах.
— Красота.
Не Сибирь, конечно, но всё равно приятно. Хотя, конечно, дело вкуса, особенно по сравнению с существом вроде меня.
Холод я чувствовал, но он меня не морозил. Это было странное ощущение: кожа регистрировала температуру минус тридцать, но внутри меня работал ядерный реактор, сохраняя комфорт.
Интересный исторический факт: именно зимой 1951-го года (декабрь 50-го — январь 51-го) в СССР завершились государственные испытания и началось массовое производство РДС-3 — первой советской атомной бомбы, которую можно было назвать «оперативной».
До этого, бомбы (РДС-1 и РДС-2) были огромными, неповоротливыми «изделиями», которые едва влезали в тяжелые бомбардировщики. Поэтому, РДС-3 технически можно было доставить до цели гораздо быстрее и незаметнее.