Войдя в свой кабинет, Серго первым делом стянул тяжелое пальто и небрежно бросил его на стул.
— Пишите, — коротко скомандовал он.
— Что именно?
— Краткое техническое заключение по ночному сбою.
— Муромцев наверняка пришлёт своё.
— Вот именно поэтому и пишите.
Он говорил смертельно устало, но без прежней резкости. Не потому, что стал мягче ко мне. Просто физические силы на лишнее раздражение у него закончились.
Я сел за стол, взял перо и чистый лист бумаги.
— Насколько подробно писать?
— Настолько, чтобы отец смог прочесть это за одну минуту и чётко понять, что там вообще происходит.
— Получится слишком коротко.
Серго остановил на мне тяжелый взгляд:
— Давайте без остроумия, Петров. Я серьёзно.
— Я тоже.
Писать пришлось предельно осторожно. Не потому, что мне нечего было сказать. Как раз наоборот — я понимал катастрофически много. Я знал, что материал действует конкретно на меня. Что подопытный мутант отреагировал не только на остаточный фон, но и на моё присутствие. Что Муромцев, сам того не осознавая, случайно подошёл к созданию живых радаров, способных чувствовать криптонскую природу. И что основной массив этого минерала опаснее любого секретного ядерного оружия, потому что эти люди даже не знают, против кого он может однажды сработать.
Но ни слова из этого не должно было оказаться на бумаге.
Я написал только то, что мог доказать научно, не привлекая к себе внимания.
«Третий цикл привёл к критическому снижению порога чувствительности тканей. Привязка к дозе нарушена. Остаточное воздействие возможно через загрязнённые поверхности, общую вентиляцию, инструмент и одежду персонала. Продолжение протокола без полной изоляции грозит срывом остальных объектов. Муромцеву временно запретить прямое воздействие материалом до проверки камер, фильтров и личного состава».
Жаль, я не мог написать, что лучший путь — уничтожить материал и сжечь всё связанное с ним дотла.
Серго забрал лист ещё до того, как чернила полностью высохли. Прочёл быстро. Потом перечитал медленнее, вникая в суть.
— Но вы не написали, почему объект повернул голову и смотрел на северный коридор.
— Верно. Потому что не знаю причину.
— Не знаете, или просто не хотите писать?
— В официальном документе это одно и то же. Да и ваш Аристарх и его фокусы — не моя забота.
Он хмыкнул, признавая мою правоту, и не стал спорить.
Вскоре после этого он позвонил отцу, и слова того можно было свести к одному — «Хочу его видеть».
— Через час. Успеете привести себя в порядок, — добавил Серго, положив трубку.
— Я так плохо выгляжу?
— Скорее, слишком хорошо для человека, который не спал всю ночь, стоял в метре от опытов Муромцева и только что написал заключение, по которому этого садиста могут лишить половины его любимых «игрушек».
— Я это учту.
— Учтите лучше другое, — Серго аккуратно положил лист в папку с гербом. — Отец будет спрашивать далеко не только о Муромцеве.
— Разумеется.
— И не пытайтесь казаться ему умнее, чем нужно.
— Боюсь, уже слишком поздно.
Серго посмотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать что-то очень резкое, но в последний момент передумал.
— Да… Вот именно.
*
Машина свернула к правительственному особняку на тихой, ничем не примечательной улице, где все окна выглядели одинаково плотно закрытыми шторами, а случайных прохожих не было вовсе. Высокий забор, вычищенный до блеска двор, двое крепких парней у ворот, один у внутренней двери. Ни вывески, ни лишней суеты.
Тот самый дом на Малой Никитской. В моём времени у этого адреса была дурная слава.
Документы на входе никто даже не спросил. Это было отдельным, весьма красноречивым знаком.
Затем я оказался в просторной приёмной. У стены за столом сидел офицер с таким мрачным лицом, будто его всю ночь заставляли читать плохие новости и лично докладывать их людям, которые категорически не любят плохих новостей. При виде Серго он молча поднялся, распахнул тяжелую дверь в кабинет и сразу отвернулся к своим бумагам.
Лаврентий Павлович Берия сидел за широким рабочим столом. Без правительственной торжественности. Без лишнего театра. Тёмный строгий костюм, блестящее пенсне, несколько раскрытых папок справа, стакан остывшего чая в подстаканнике слева. Накопленная усталость у него была такая, что обычный управленец давно бы начал совершать фатальные ошибки просто от недосыпа. Но Берия не выглядел рассеянным. Скорее наоборот — всё лишнее и человеческое в нём будто выгорело за эти дни, оставив только холодную, расчетливую рабочую машину.