— Иван Петрович, — Куксенко повернулся ко мне, и его голос звучал абсолютно официально. — Месяц назад я считал вашу идею опасным прожектерством, способным сорвать сроки по радиолокатору. Как же я ошибался… Этот модуль выдает параметры, которые мы не могли получить на лучших образцах сборки!
Месяц назад он даже не хотел лезть в проект Берии, но спустя пару недель всё изменилось. Серго пригласил его и началось…
— Он готов к интеграции в боевой контур, Павел Николаевич, — спокойно ответил я. — Чертежи Валентины Сергеевны проверены, ведомость лаков Анны Марковны утверждена. Мы можем передавать документацию на завод в Кунцево завтра утром.
Куксенко посмотрел на Серго Берию:
— Серго Лаврентьевич, нужно немедленно пересчитывать габариты прицепов Б-200. Если мы заменим блоки формирования частоты на эти платы, мы сэкономим треть полезного объема и уберем половину монтажных стоек. Система станет в два раза надежнее до того, как первый серийный локатор встанет на дежурство.
— Документы будут на столе у отца через три часа, — Серго аккуратно закрыл свой блокнот. — Процесс пошел, Павел Николаевич. А вы Петров, вы… Кхм… Зайди ко мне.
Серго закрыл блокнот не сразу. Секунду смотрел на плату, будто примерял к ней не винты и дорожки, а будущие подписи под приказами. Но в итоге он признал «поражение».
*
В малом кабинете Серго за приемной было как обычно накурено. Окно закрыто плотной шторой из зеленого сукна, на столе — только аппарат ВЧ-связи и чистая папка.
Я положил перед ним три листа плотной бумаги, исписанные четким, машинным шрифтом.
— Вот записка, пусть Лаврентий Павлович ознакомится, — сказал я, садясь напротив. — «О принципах сквозной фиксации технических отказов в крупных оборонных программах».
Серго взял листы, быстро пробежал глазами по строчкам. Его брови медленно поползли вверх. В тексте не было сложных технических формул. Там лежала система сквозного контроля, которую я вытащил из опыта управления промышленностью конца двадцатого века. Её понял бы даже простак.
Я предлагал убрать из практики закрытых КБ понятие «случайный брак» и заменить его понятием «информационный отказ». Каждая авария на испытаниях ракеты или локатора должна была регистрироваться в единой межведомственной матрице, доступной всем группам разработчиков. Никакого сокрытия ошибок ради сохранения кресел и премий. Ошибка становилась ресурсом для модернизации всей системы.
— Жестко, — Серго отложил записку. — В министерствах это назовут подрывом авторитета главных конструкторов. Ты фактически заставляешь их выкладывать все свои провалы на общий стол.
— Если они будут прятать провалы под сукно, их ракеты будут падать на подлете к целям, Серго Лаврентьевич, — ровно ответил я.
Учитывая действия Берии по отношению к партии, такое можно было продвинуть уже сейчас.
Серго внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. Он, как один из руководителей КБ-1, прекрасно знал, сколько времени тратится на межведомственные склоки и сокрытие брака.
— Отец оценит, — тихо сказал он, убирая записку в сейф. — Ему сейчас такая дубина против министерских саботажников очень кстати.
Разумеется. На то и расчёт. Хотя, это станет ещё одним поводом к его свержению. Хрущев наверняка это использует. Ну, или тот, кто за ним стоит.
Серго помолчал, барабаня пальцами по столу, а затем добавил:
— Ладно... Стоит признать. Ты и вправду сдержал слово. Опытную серию на двенадцать экземпляров я утвердил. Завтра получишь монтажниц с завода.
Я вышел в коридор. Мой план двигался без сбоев. Печатная плата открыла мне дверь в боевой контур ПВО Москвы, а бюрократическая записка давала Берии рычаг для перестройки всей оборонной промышленности под мои будущие технологические стандарты.
Впрочем, его положение с каждым днём становилось всё более шатким. Я наблюдал за «подводными течениями» со стороны, и одно из них в последнее время захватило всё моё внимание.
*
После инцидента на секретном объекте, когда выведенный из строя подопытный чуть не вышел из-под контроля, проект Муромцева не закрыли — в Политбюро не любили признавать растрату миллионов рублей на секретные исследования. Проект просто зажали в тиски жесточайшего контроля. Главный зеленый осколок перевели в экранированный свинцовый бункер под охрану Особого отдела, а самому профессору запретили любые прямые облучения живых тканей без санкции ведомственной комиссии из Москвы.
Однако, его не уволили, и даже наказание в рамках системы оказалось крайне ничтожным.