Это был Сергей Алексеевич Лебедев. Главный и, по сути, единственный авторитет империи в вопросах высшей математической автоматизации. Он возглавлял лабораторию в ИТМиВТ — Институте точной механики и вычислительной техники Академии наук СССР. К нашему КБ-1 он не имел никакого отношения, и его появление здесь было чистым результатом жесткой, безапелляционной аппаратной логики Специального комитета. Лаврентий Берия просто перешагнул через все академические барьеры и ведомственные подчинения, выдернув Лебедева из его гражданской лаборатории литерным приказом сверху. Ради оборонного кольца ПВО Москвы Спецкомитет мог мобилизовать любой научный ресурс в стране, не считаясь с мнениями президиумов.
— Петров, знакомься, — Серго сделал шаг вперёд, его голос звучал официально и весомо. — Сергей Алексеевич Лебедев, заведующий лабораторией ИТМиВТ Академии наук. Прибыл к нам по прямому распоряжению Специального комитета для проведения межведомственной экспертизы.
Лебедев снял серую фетровую шляпу, аккуратно переложил портфель в левую руку и окинул наш цех быстрым, въедливым взглядом. Его зрачки задерживались на вытяжных шкафах, на ЛАТРах, на рядах монтажниц. Он явно был раздражен тем, что его — академического титана — оторвали от доводки его собственной БЭСМ-1 и привезли под конвоем в закрытое КБ осматривать разработки какого-то безвестного «лаборанта».
Наконец он посмотрел на меня. В его взгляде читался глубокий, профессиональный скепсис человека, который потратил жизнь на вакуумные лампы и не верил в чудеса оборонных самородков.
— Здравствуйте, молодой человек, — произнёс Лебедев. Голос у него был слегка глуховатый, прокуренный. — Серго Лаврентьевич три дня назад принёс мне ваши тезисы по полупроводниковой логике. Признаться, я сначала подумал, что в Спецкомитете завелся фантаст. Германиевые триггеры? Статическая память на ферритах? Вы вообще представляете себе физику переходных процессов в твердом теле на частотах выше ста килогерц?
— Здравствуйте, Сергей Алексеевич, — я вежливо кивнул, указывая рукой в сторону своего кабинета. — Я представляю её достаточно ясно, чтобы не строить машины размером с трёхэтажный дом. Пройдёмте к столу. Черкасов, распорядитесь насчёт чая.
Мы зашли в кабинет. Лебедев с тяжелым вздохом опустился на стул, сразу же раскрыл свой портфель и вывалил на дубовое сукно стола пачку чертежей БЭСМ-1.
— Послушайте, Петров, — академик постучал ладонью по схемам. — Моя БЭСМ работает на лампах 6Д6А и 6Ж1П. Это проверенная, надёжная советская радиотехника. Да, машина большая. Да, нам требуется пять тысяч ламп. Но она выдаёт до тысячи операций в секунду! Мы рассчитываем баллистику за часы! А вы предлагаете заменить лампу куском германия с планарным напылением. Вы понимаете, что температурный дрейф транзистора уничтожит вашу двоичную логику при первом же нагреве корпуса?
Серго сел чуть в стороне, внимательно наблюдая за нашей дуэлью. Он не вмешивался — ему нужен был жесткий технический вердикт, на основе которого Специальный комитет будет перераспределять государственные фонды.
— Вы абсолютно правы, Сергей Алексеевич, — спокойно ответил я, садясь напротив. — Для двоичной логики ранний планарный германий — это огромный риск. Именно поэтому «РАДАН-1» строится на принципиально ином фундаменте. Мы отказываемся от двоичного базиса Буля. Наша машина будет троичной.
Лебедев замер с занесённой над чертежами рукой. Очки в роговой оправе чуть съехали на кончик его носа. В кабинете повисла тяжелая, плотная тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов.
— Троичная логика? — переспросил академик, и его голос потерял прежнюю раздраженную уверенность. — Но позвольте… Вся мировая практика, начиная от аналитических таблиц Бэббиджа и заканчивая американским ENIAC, прочно стоит на двоичном коде. Есть ток — единица, нет тока — ноль. Это закон для любого реле, для любой вакуумной лампы. Зачем усложнять то, что сама природа сделала двухпозиционным?
Я пододвинул к нему чистый лист ватмана и взял остро заточенный карандаш. Моя логика не опиралась на абстрактное теоретизирование, она била прямо в узкие места советской промышленности 53-го года.
— Природа как раз считает иначе, Сергей Алексеевич, — ровно произнёс я, выводя на бумаге первую формулу. — Если мы обратимся к чистой математике, то увидим, что максимальная плотность записи информации в вычислительной системе достигается при основании, равном числу Непера. Основанию натурального логарифма. Е ≈ 2,718. Какое целое число находится ближе всего к этой константе?