— Ну что ты мечешься, Никита? — раздался из угла кабинета тихий, невероятно глубокий голос, от которого по спине Хрущёва пробежал ледяной озноб. — Суета — это признак недолговечности. Ты рассуждаешь как смертный, который боится потерять свои жалкие десять лет у корыта власти.
Хрущёв вздрогнул и торопливо потянулся к бутылке, но его рука задрожала, звякнув горлышком о край лафитника.
В углу кабинета, прямо на кожаном диване, сидел человек, чьё присутствие здесь не зафиксировал ни один пост охраны на въезде. Его звали Мирон Алексеевич Громов.
Он появился в Москве незадолго до конца войны, словно соткавшись из самого номенклатурного тумана. Официально — консультант по особым вопросам при аппарате ЦК, человек с абсолютно чистой, словно выскобленной бритвой анкетой, где до 1940 года зияла абсолютная, звенящая пустота. Лаврентий Берия трижды отправлял запросы в центральный архив МГБ, пытаясь выяснить, откуда взялась эта монументальная фигура, но даже его всевидящее ведомство ломало зубы о глухую стену молчания. Громов был тенью, стоявшей за спиной Хрущёва. Козырем, который Никита Сергеевич держал в рукаве, панически боясь всемогущего куратора Спецкомитета.
Мирон Алексеевич был одет в безупречно скроенный двубортный костюм из дорогой английской шерсти, темно-серый, почти черный. Его плотное, коренастое телосложение дышало какой-то первобытной, пугающей силой. Короткая, аккуратно подстриженная темная борода скрывала тяжелую челюсть. Его глаза — бездонные, холодные и абсолютно пустые — смотрели на Хрущёва так, словно тот был мелким, быстротечным насекомым.
Вандал Сэвидж — имя, которое этот человек не произносил уже очень давно — сменил сотни масок за пятьдесят тысяч лет своего земного пути. Он строил Вавилон, пил вино с цезарями, направлял руку Наполеона и лично выстраивал архитектуру обеих мировых войн. Он кропотливо, век за веком, лепил человеческую цивилизацию, как скульптор лепит глину, направляя её через кровь, голод и железо к одной ему известной цели.
— Вы не понимаете... — просипел Хрущёв, вытирая пот со лба. — Берия забирает всё. Жуков у него в кармане. Завтра на Пленуме они объявят о создании Высшего Совета Обороны. Меня просто спишут! Вы обещали, что армия поддержат нас, Мирон Алексеевич!
— Армия поддерживает тех, кто даёт им силу, Никита, — Громов медленно поднялся с дивана. Его шаги по паркету были абсолютно бесшумными, лишенными веса, но Хрущёву казалось, что под этими подошвами прогибаются плиты перекрытий. — Этот мальчик, Петров, слишком ускорил исторический процесс. Троичный вычислитель, планарные транзисторы... Человечество должно было прийти к этому через сорок лет. Постепенно. Через кризисы, локальные войны и методичное выгорание поколений. Он нарушил мой баланс. Если Берия получит абсолютную власть в Москве, а его радары закроют небо над Евразией, эволюция человечества пойдет по ложному, технократическому пути. А я этого не допущу.
Громов подошел к окну, заложив руки за спину. Его широкий силуэт казался высеченным из базальта.
— Но что мы можем сделать? — Хрущёв поднял на него полные отчаяния глаза. — У нас нет сил против его ПВО! Наш заговор раскрыт!
— Твой заговор — это детская возня в песочнице, Никита, — Громов даже не повернул головы. — Но у моих партнеров за океаном есть противовес. Он решит все наши проблемы.
Хрущёв недоуменно нахмурился, силясь понять скрытый смысл слов своего советника. Он знал лишь одно: американцы — враги, Берия — конкурент.
— Противовес? — Хрущёв сглотнул, его лицо стало землистым. — Но это же война! Настоящая война с Америкой!
— Это будет не война, Никита. Это будет божественное вмешательство, — Громов обернулся, и на его жестком лице проступила ледяная, зловещая улыбка кукловода. — Завтра, во время триумфального доклада Берии в Свердловском зале Кремля, небо над Москвой расколется. «Небесный Страж» прилетит, чтобы уничтожить то, что американцы называют «Красным Демоном». И они посылают свою послушную куклу, чтобы выжечь заразу в самом зародыше.
Громов не знал, кто именно этот Кал-Эл. Он не подозревал, что скромный лаборант Петров из КБ-1 и есть тот самый выживший со звезд. Для бессмертного лидера «Кал-Эл» был лишь абстрактной угрозой, аномалией, которую американская паранойя сочла сердцем советской военной машины. Но Громову было плевать на детали. Главное — направить Кару точно в цель.