Благо и с этим удалось совладать.
Эти силы будоражили, но и пугали.
Стать героем комиксов, так странно…
— Ладно.
Нужно двигаться. Сидеть и рефлексировать можно вечно, а мне необходимо было проверить моторику в полевых условиях. С подобной силой, как бы смешно это не звучало — у меня появилась ответственность. Сидеть как мышь, всё ещё сомневаясь в реальности происходящего явно не вариант.
Так я двинулся в соседнюю комнату. Тело слушалось, но с пугающей легкостью. Я чувствовал себя космонавтом на Луне — гравитация казалась смехотворной. Чтобы просто идти, а не подпрыгивать к потолку, приходилось сознательно «утяжелять» шаг, контролировать каждую мышцу. Ранее я переместился к зеркалу за мгновение и даже не успел осознать этого!
Затем я вышел в горницу.
У печи возилась мать. Марья. В памяти Ивана она была центром вселенной. Для меня — пожилой, уставшей женщиной.
Она напоминала мне маму.
«Мама всегда будет рядом, Серёжа. Не забывай об этом».
Горькое воспоминание, но такое родное.
Женщина обернулась.
Я невольно выдавил улыбку.
Было так непривычно снова иметь мать… При этом я не смел говорить о том, что их сына больше нет.
— Проснулся, сынок? — в её голосе звучала привычная ласка, но я, со своим новым слухом, уловил в сердечном ритме сбой.
Волнение? Она всегда волновалась, глядя на меня.
— Доброе утро… Мам, — ответил я. Голос прозвучал хрипловато, но естественно. Я постарался улыбнуться той самой, детской улыбкой, которую выудил из памяти Ивана: — Есть что поесть?
— Картошка в чугунке, да молоко в крынке. Садись, — она вытерла руки о передник.
Я сел за грубый деревянный стол. Максимально осторожно, а затем взял деревянную ложку. Она показалась невесомой, словно сделанной из бумаги.
«Не сломать бы ничего».
— Ты чаго это такой... Аккуратный? — она поставила передо мной миску: — Раньше як вихрь влетал, бывало...
— Расту, наверное, — я продолжал давить улыбку.
Я мог бы ничего не есть и просто уйти, но некое щемящее чувство внутри заставило меня остаться с ней.
— Мам… — Невольно позвал я.
— Мм?
— Н-ничего… Просто хотел сказать… Спасибо.
— Странный ты…
Быть может, я скучал по своей или же мне было совестно за случившееся с Иваном.
Это и вправду всё реально? Но почему? Зачем?
Ответов не было.
С другой стороны, я мало что мог изменить. Разве что, защитить их и подарить лучшую жизнь. Что до прошлого… Горько это признавать, но мне не к чему было возвращаться.
Наверное, остаётся просто смириться?
Возможно.
Русский фатализм у меня в крови, я полагаю?
Пока что буду работать с тем, что имею и, быть может, однажды пойму, к чему всё это.
*
Картошка дымилась.
Я осторожно отправил ложку в рот.
— Мм…!
Мои новые рецепторы зарегистрировали высокую температуру, но боли не было. Зато был вкус.
Боже, какой это был вкус! Никакой химии, никаких добавок. Чистый крахмал, впитавший соки чернозема, немного укропа и масло.
Как же давно это было… Домашняя еда!
У меня невольно проступила слеза.
— Вкусно!
Мама улыбалась.
— Кушай-кушай… И не торопись, Ваня…
И кто после такого поверит, что это иллюзия?!
Я ел с величайшим удовольствием в жизни, в то время как мой мозг историка, работающий теперь в режиме суперкомпьютера, невольно фиксировал детали быта: рушники на иконах в красном углу.
Невольно в памяти Ивана всплыли слова матери: «Бабка Одарка научила, шоб боже сховало». В сорок первом, когда немцы вошли в село, мать забилась с ним в этот самый угол и шептала молитвы, зажимая ему рот ладонью.
И тут же, рядом с иконами, вырезка из газеты с портретом Вождя.
Сталин смотрел со стены сурово и чуть устало. Иван боялся этого лица. Не так, как боялся немцев. Немцы — враги, их ненавидеть можно. А этого... Его полагалось любить. И бояться. В памяти всплыл шепот отца: «Стукнут на нас, Ваня. Стукнут… Эх… За такую находку знаешь шо було? Колыму. Или сразу к стенке!».
Вся жизнь Ивана была пронизана страхом. Не удивительно, что он стал бы тем, кем стал.
Я же отметил забавную иронию этого «соседства».
Бог небесный и бог земной. И где-то посередине теперь я — пришелец, занявший тело ребенка.
Чудно, конечно.
Мать смотрела на меня, подперев щеку рукой. В её взгляде читалась бесконечная любовь, смешанная с тревогой. Она видела, что я ем жадно, но аккуратно, слишком аккуратно для вечно голодного двенадцатилетнего пацана, который обычно сметал всё за секунду.
Это заставило меня отвлечься от размышлений.
— А где отец? — спросил я, выпив молоко одним глотком. Оно оказалось жирным, парным, с легким запахом коровы.