Выбравшись наверх, я задействовал микроконтроль мышц. Сверхскоростными, выверенными движениями я обрушил края ямы, засыпал всё выкопанной землей и утрамбовал её с чудовищной силой, превращая рыхлый чернозем в монолитную бетонную плиту. Затем восстановил деревянный пол. Я вгонял старые ржавые гвозди обратно в те же самые отверстия голыми пальцами, дозируя усилие до микрона. Следом раскидал солому в том же «творческом беспорядке».
— Идеально.
Через пять минут амбар выглядел так, словно сюда не ступала нога человека уже лет десять. Даже Шерлок Холмс не нашел бы следов взлома.
— Ладно, пора за работу.
Пока стоило вернуться к привычной сельской рутине, постепенно готовясь к отъезду.
*
Вскоре наступило лето 1952-го года. Последнее лето дома.
Я знал, что уеду. После получения наследия я окончательно «вырос».
Загрузив в мозг архивы, я почти перестал спать. Хотя и раньше делал это скорее из привычки. Просто теперь было чем заняться — я тратил всё время на аналитический труд.
Я сопоставлял передовую земную науку с криптонской базой. Увы, разрыв был колоссальным. По сравнению с Криптоном человечество все еще сидело в песочнице каменного века, радостно постукивая друг друга ядерными дубинками.
— Работы предстоит непочатый край.
Но я не мог просто прийти в Кремль и выложить на стол чертежи варп-двигателя или реактора нулевой точки. Они просто уничтожат себя, устроив локальный армагеддон в первой же лаборатории. И боюсь, даже мой жесткий контроль не спасет их от человеческой природы.
Нужен был мост. Плавный, контролируемый эволюционный переход.
— И он начнется уже совсем скоро.
Мне было физически тесно в этом селе, тесно в этой казенной одежде. И родители тоже чувствовали эти изменения.
Мать, Марья, стала всё чаще смотреть на меня с затаенной грустью. Она молча накладывала мне двойную порцию каши, осторожно гладила по голове, но в уголках её глаз стояли слезы.
Она, с ее крестьянской чуйкой, всё понимала: птенец вырос. И это был не кукушонок — это был орел. И старое гнездо стало ему слишком мало.
— Ванюша, — тихо сказала она однажды вечером, перебирая спелую вишню на варенье: — Ты ведь уедешь?
Я отложил нож, которым потрошил рыбу, а затем посмотрел на её натруженные руки и постарался бодро улыбнуться:
— Уеду.
В ответ она горько вздохнула, качая головой:
— Эх... А я всегда знала, шо так и буде… Тоби здесь... Не место. Ты, другий.
Она не сказала «чужой». Она сказала «другой». Это согревало сердце.
— Прости за это, мам… — я отряхнул руки и подошёл ближе, присев рядом: — Просто знай, я всегда буду вашим сыном. Ладно?
Это было всё, что мне пришло в голову в тот момент. Я не знал, как правильно выразить свою благодарность. Но я точно знал, что отплачу им не словами, а действиями.
Мама молча кивнула, смахнула слезу тыльной стороной ладони и со вздохом сказала:
— А куда ж ты денешься? Помни тольку… Ты принадлежишь не нам. Ты принадлежишь... Всьому миру. Так Бог пожелав.
Бог, да?
— Обещаю, мам.
Я знал, что через призму веры её было гораздо легче принимать мою природу.
Отец же был куда более прагматичен. Он не лил слез, а учил меня жесткой житейской мудрости.
— Помни, Иван, — наставлял он, обучая меня запрягать старика Гнедого, хотя я мог бы утащить его телегу на одном мизинце: — Сила — це добре. Но сила без головы — це беда. У нас в роте був силач, подковы гнув… Васька, смелый хлопец… А снайпер його зняв первым. Потому що висунувся. Не висовуйся, сынку. Бий первым, якшо треба, но так, щоб никто не поняв, откуда прилетело!
— Сколько раз ты рассказывал эту историю?
— А это шоб ты уразумел!
Я улыбался, но не отрицал — золотые слова. Мой отец, как и матушка, верил в высшие силы, но война накрепко вбила в него простое правило: жизнь важнее любой идеологии. Когда на кону стоит выживание, высокие слова о справедливости ничего не значат. Бей первым, действуй как партизан и всегда, каждую секунду, думай головой.
Именно этому солдатскому совету я и следовал, когда только начал писать письма в редакции.
Однако, прежде, несколько месяцев назад, я провел небольшую «спецоперацию».
Глава 9. Конец детства
Я прекрасно понимал, как работает государственная машина. Любая корреспонденция, идущая в адрес Академии Наук от неизвестных лиц с прорывными идеями, неизбежно ложится на стол профильного отдела МГБ. Прежде чем отправить мне официальный ответ, «органы» обязательно пробьют мою биографию до седьмого колена.
На дворе стояли послевоенные времена, и бюрократический аппарат в УССР, особенно в сельской глубинке, ещё не восстановился окончательно. Бардака в бумагах хватало, чем я и воспользовался.