За ночь до отправки финального письма с реальным обратным адресом, я совершил короткий марш-бросок к бревенчатому зданию нашего сельсовета.
Операция прошла без сучка и задоринки. Рентгеновское зрение позволило мне увидеть устройство допотопного замка на железном ящике с документами, а микроконтроль мышц — провернуть дужку гвоздем так, чтобы не оставить ни единой царапины на металле.
Я быстро нашел восстановленную похозяйственную книгу за 1944-й год — время, когда село освободили и заново переписывали выжившее население.
Дальше в дело вступила физика.
Тончайший, сфокусированный до толщины волоса луч теплового зрения ударил в нужную строчку на бумаге. Ранее я намеренно тренировался на старых газетах, чтобы рассчитать мощность: чернила мгновенно вскипели и испарились микроскопическим облачком сажи, даже не подпалив рыхлую, пожелтевшую бумагу. А затем я, с идеальной точностью скопировав нажим пера, угол наклона и витиеватые завитушки сельского писаря, вписал новую дату рождения — 1936-й год.
— Идеально.
Если не смогу стать учёным, то преступник из меня получится знатный.
Усмехнувшись, я закрыл книгу и убрал её на место.
Да, я повысил свой возраст по документам, сделав себя шестнадцатилетним. Делать себя старше было невыгодно — загремел бы под призыв в Советскую Армию, а тратить годы на маршировку на плацу в мои планы категорически не входило. Шестнадцать же — возраст идеальный. Это официальный повод для получения первого паспорта (что для колхозника в те годы было почти чудом, возможным лишь при вызове на учебу), время вступления в комсомол и отличный старт для статуса молодого научного самородка. Ждать своего совершеннолетия еще два реальных года было бы непозволительной тратой времени.
Что касается школьных журналов… Их я намеренно трогать не стал.
Во-первых, править всё — значит оставить слишком много следов. Я пока не умел стирать память учителям и тем, кто знал мой «выдуманный» возраст. Во-вторых, кристально чистые, идеальные документы всегда вызывают у матерых чекистов больше подозрений, чем понятный бытовой бардак. Я собирался скормить им логичную и жизненную легенду.
Оставалось самое сложное — проинструктировать родителей.
Когда вернулся домой, плотно затворив ставни, я посадил отца и мать за кухонный стол.
— Мам, пап… — начал я слегка неуверенно. Не хотелось впутывать их в это. Но иначе было нельзя. По крайней мере я себя в этом убедил.
Пламя керосинки бросало на стены резкие, дерганые тени.
— Ты чого это, сынку? Случилось чого? — встревожилась мать.
— Иван, кажи уже, як есть, не тягни кота за хвост, — нахмурился отец.
— Скоро мной заинтересуются важные люди из столицы, — сказал я, глядя им прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, поскольку я подавил все лишние эмоции. — Они будут проверять всё, и если увидят парня ростом под метр восемьдесят, с моим телосложением, которому по школьным бумагам четырнадцать — они начнут задавать неудобные вопросы. Вы сами знаете, как это бывает и что может случиться после.
Мать побледнела как полотно и быстро, мелко перекрестилась. Отец мрачно сжал мозолистые кулаки. Уверен, он-то уже думал об этом. Я выглядел слишком необычно. Даже несмотря на то, что я старательно делал вид, будто просто увлечён гирями и турником, за последний год я аномально прибавил в габаритах. Если бы не слегка незрелые черты лица, я бы уже сейчас сошёл за двадцатилетнего.
— Шо предлагаешь, Иван? — глухо спросил отец, доставая самокрутку, но так её и не прикурив.
— Всё просто. Для всех чужих — я родился в тридцать шестом, — серьёзно предложил я. — А в школе я числился младше исключительно по вашей инициативе.
Отец нахмурил кустистые брови, но я поднял руку, останавливая его возражения:
— Послушайте. Вы скажете следователю правду, которую он легко поймет и в которую захочет поверить. Скажете, что во время немецкой оккупации старые метрики сгорели. А после войны, когда восстанавливали списки, вы намеренно скинули мне пару лет. Чтобы меня, здорового подростка, не загребли по трудовому призыву в ФЗО. Сделали меня «маленьким», чтобы уберечь и оставить при себе. Таких «переростков» по стране после войны — сотни тысяч. Органы с этим мелким саботажем каждый день сталкиваются.
В глазах отца мелькнуло понимание, смешанное с невольным уважением.
— Вот оно как… Каков шельмец.
Это была идеальная, железобетонная крестьянская ложь. Понятная любому следователю МГБ, потому что она опиралась на базовый человеческий инстинкт — страх за своего ребенка.