Уравнение было высшего порядка, студенты профильных вузов зубрили его неделями. Знал ли он его? Не думаю. Но ему этого и не требовалось. Он лишь выполнял приказ.
Спорить было излишне. Проверка была мне на руку. Я много не болтал, а делал, что говорят.
Подошел к столу. Взял предложенный карандаш.
Мой мозг даже не напрягся. Я расписал вывод через дифференциальные уравнения, добавив поправку на температурный дрейф германия, о которой советская наука в 52-м году еще только догадывалась.
Я писал быстро, с огнём в глазах. Как и полагается увлечённому наукой человеку.
Грифель скрипел по бумаге, как приговор подозрениям майора.
— Хм-м… — Шевцов посмотрел на исписанный лист. Его пульс участился. Удар. Еще удар. Зрачки расширились. Он ничего не понимал в формулах, но он прекрасно читал людей. Моя абсолютная, ледяная уверенность преодолела его профессиональный скепсис. Впрочем, он всё равно покажет эти расчёты кому нужно, и уж там всё решится.
— Сойдёт… — кивнул майор, аккуратно складывая лист вчетверо и пряча во внутренний карман пальто. — А теперь собирай вещи, Ломоносов. Академик Лашкарёв ждет тебя в Киеве.
Разумеется, меня никто не собирался оставлять. Если бы сидел тихо и не высовывался, то проблем бы не возникло. Но учитывая возраст и проявленные таланты — я уже легко не отделаюсь. О прежней свободе можно было только мечтать. Впрочем, этого я и добивался.
*
Прощание с родителями выдалось тяжелым. Особенно с мамой.
Майор тактично вышел курить на крыльцо, оставив нас одних.
— Ну ладно тебе, мам… Ты же меня знаешь, я не пропаду, — успокаивал я её. За эти два года я слишком к ней привязался.
Она плакала, собирая мне старенький фибровый чемодан, укладывая туда шмат сала в холстине, шерстяные носки и теплые вещи.
— Знаю… Сынок… Знаю… Но всё-таки… — она вытирала слёзы краем платка. — Забрали дитё…
У меня щемило сердце. И я испытывал чувство вины за эти слёзы.
Я всё это устроил, и у меня действительно был выбор. Однако, я всё равно поступил по-своему, и очевидно подставил их под удар. МГБ сейчас не угроза, но это сейчас. Когда я поднимусь выше — всё изменится. Боюсь, тогда мне придётся стать тем, кого они все эти годы боялись.
Но, я не хотел идти другим путём. Сколько бы я ни подавлял слух, мир будто взывал ко мне. Разве мог я, имея эти знания и силу просто сдаться? Имел ли я право отказаться от наследия Криптона? Кем бы я стал после этого?
Отец, напротив, был строг и собран, хотя сердцебиение его было немного нервным.
— Смотри там, Ваня, не зазнавайся! — наставлял он меня в сенях, тяжело опираясь на дверной косяк: — Киев — место большое и шумное. Профессора ци... Министерство цэ... Ты с ными уважлыво, но сэбэ не роняй. А силу свою... Береги. Но прячь. Усё зрозумив?
— Я справлюсь, пап. И я буду писать, мама… Обещаю.
Я обнял их. Осторожно, сдерживая мощь своих рук, контролируя каждое микро-движение мышц. Страх случайно навредить им так и не прошёл с самого первого моего дня в этом мире.
— Я вернусь, — твердо пообещал я: — И сделаю так, что вы ни в чем не будете нуждаться. Даю слово!
Отец коротко кивнул напоследок, пряча влажный блеск в глазах за густым дымом самосада.
— Дуй уже отседова, профессор. И шоб без победы не возвращался!
Меня не провожали до машины. Отец обнял плачущую мать, машущую мне платком, и завёл в дом.
Я забросил чемодан на заднее сидение «газика» и сел рядом. Майор опустился спереди, рядом с молчаливым водителем лет сорока.
— Заводи.
— Так точно.
Я невольно скользнул рентгеновским зрением сквозь спинку переднего сиденья и заглянул внутрь кожаной папки майора. Там, между стандартными командировочными бланками и путевыми листами, уже лежало моё свежеиспеченное личное дело. Тоненькая картонная обложка, на уголке которой карандашом был выведен гриф «Секретно». Пока что в ней уместилась вся моя скудная крестьянская жизнь. Но я прекрасно понимал, что с каждым годом, с каждым моим шагом в большой науке, эта папка будет полнеть, превращаясь в многотомный талмуд на столах Лубянки.
Отведя взгляд от бумаг майора, я посмотрел дальше, просвечивая моторный щит и капот.
В тот же момент мотор рыкнул, выбрасывая сизое облако выхлопа, и машина тронулась, оставляя позади ставший мне родным дом, сарай с зарытой под землёй инопланетной капсулой и мое «детство».
Впереди ждала железнодорожная станция и Киев.
Я взглянул в окно на проносящиеся мимо заснеженные поля. Отечества, которому предстояли великие потрясения и перемены. За окном был ноябрь 1952-го года. Товарищу Сталину оставалось жить всего несколько месяцев.
Как скоро я сумею перехватить штурвал империи? И как много жизней будет отнято прежде, чем я сумею это сделать?