Я сделал паузу. Сердце Шевцова билось ровно, но в ритме появилась легкая синкопа профессионального интереса.
— Знания? — я пожал плечами, предвосхищая его следующий вопрос. — Библиотека в райцентре и старые школьные учебники. А главное — война, товарищ майор. Мужики с фронта столько трофейного добра натащили... Немецкие полевые рации, разбитые приемники, технические справочники. Я их годами собирал по сараям, разбирал и чинил. Я даже собрал свой собственный приёмник, используя трофейный «FF-33». Немецкий и английский выучил сам, со словарем, чтобы понять, как забугорные инженеры чертят схемы. А дальше — просто математика и логика.
Всё это я не взял с воздуха. Год за годом я действительно собирал знания, лишь за тем, чтобы поведать эту легенду, и чтобы к ней по крупицам пришли ещё раньше.
Поэтому Шевцов усмехнулся. Злорадно, коротко.
— Трофейные журналы, значит. Да еще и языки выучил. Сам?
Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы он понял: я не боюсь этого вопроса.
— У меня хорошая память. Я способен запомнить учебник, лишь раз прочитав его. Каждый из них здесь, товарищ майор, — я с улыбкой подвёл палец к виску.
Ответ про кружок юных техников сработал бы только на полном профане, а передо мной сидел человек, который собрал достаточно информации в селе. Ванька «дурачок» был давно в прошлом. Я знал школьные предметы лучше любого учителя.
— Эйдетическая память, — майор кивнул. — Это мы заметили.
Он достал портсигар, щелкнул крышкой. Закурил очередной «Казбек». Густой сизый дым медленно поплыл под потолок купе. Внезапно Шевцов сменил тон. Его взгляд стал острым, как бритва.
— Память — это хорошо, Петров. Вот только… Мышцы ты тоже трофейными книгами нарастил? — он ударил вопросом наотмашь, пытаясь выбить меня из колеи. — В колхозе народ лебеду с крапивой ест, а у тебя спина и плечи, как у штангиста-рекордсмена. Ты свой чемодан на полку забросил, даже не вздохнув. Кто тебя так откармливал? Или, может, спецпаек откуда получал?
Я внутренне усмехнулся. Блестящая аналитика.
— Наследственность, товарищ майор, — мой пульс остался идеально ровным. — Дед по отцовской линии кузнецом был, подковы голыми руками гнул. А в колхозе я с десяти лет мешки с зерном таскаю, лес валю да вилами на сенокосе машу. Председатель не даст соврать. Хочешь выжить и семье помочь — станешь сильным. А ем я то же, что и все. Картошку, хлеб да молоко от своей коровы. Никаких спецпайков.
Шевцов долго смотрел на меня, не мигая. Искал ложь в микромимике, в интонации, но видел лишь ледяное спокойствие крестьянского сына, знающего цену тяжелому труду.
— Знаешь, Иван, в нашем ведомстве не верят ни в чудесную наследственность, ни в сказки про самородков, — медленно произнес он, выпуская дым. — Вундеркиндов мы любим, холим и лелеем, если они работают на благо Родины. Но если выясняется, что самородку кто-то нашептывает... Зарубежные «голоса», например, или недобитые вредители в научной среде...
Он сделал эффектную паузу, ожидая, что я как-то отреагирую, но вместо этого я откинулся на спинку мягкого дивана и посмотрел ему прямо в глаза.
— Товарищ майор, — мой голос стал тише, но приобрел резонирующую плотность. — Если бы мне диктовали эти формулы зарубежные кураторы, американцы бы уже строили на их основе новые системы наведения для своих бомбардировщиков, а не слали письмами из украинского колхоза. Капиталисты отстают от того, что сейчас находится в моей голове, минимум на пять лет.
Я подался немного вперед:
— Я обращаюсь к советской науке, потому что это моя страна. И признаюсь, я перед ней в долгу. За то, что не пошёл в ФЗО, за то, что сидел в уютной школе, пока другие пахали, пока враг отнимал жизни солдат отечества… Мне нужны настоящие лаборатории и мощности Академии Наук, чтобы превратить теорию в практику. И если Министерство государственной безопасности будет тратить время на подозрения, вместо того чтобы дать мне паяльник, осциллограф и слитки чистого германия, эти пять лет форы мы потеряем безвозвратно.
Тишина в купе стала словно осязаемой. Лишь мерный, гипнотический стук железных колес на стыках рельс.