*«Самовар» — так называли тяжело искалеченных ветеранов Великой Отечественной войны, лишившихся обеих ног и обеих рук (или только ног, если ампутация была очень высокой).
*Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и Третьего рейха в 1919–1944 годах. В годы Второй мировой войны занимался шпионажем, организацией диверсий и тайных операций в тылу стран антигитлеровской коалиции, в том числе на оккупированных территориях СССР.
* СМЕРШ — название ряда независимых друг от друга контрразведывательных организаций в Советском Союзе во время Второй мировой войны. В 1946 году контрразведка «Смерш» прекратила своё существование — её сотрудники вошли в состав 3-го управления нового Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР.
Глава 11. Академия наук
*
Утро встретило нас густым, пронизывающим до костей ветром.
Мы прибыли в Киев.
«Как шумно», — невольно поморщился я, покидая поезд.
Два года я жил в относительной тишине деревни, и лишь несколько раз выбирался в спецхран, но то было ночью, потому я и не застал всей этой оглушающей какофонии звуков.
Свист паровозных гудков, скрежет тормозных колодок, гул тысяч голосов на русском и суржике. Шуршание тяжелых шин «ЗиСов» и звон трамваев по брусчатке. А ещё — радиоволны, магнитные поля проводов, низкочастотный гул работающих трансформаторов.
Мой мозг мгновенно зарегистрировал терабайты лишней информации.
На третьем пути у паровоза микротрещина в котле — давление пара неравномерно, вероятно, взорвется через пару месяцев, если не заварят.
В толпе у газетного киоска карманник аккуратно подрезает кошелек — я слышал треск рвущейся подкладки.
В сырых подвалах вокзала крысы дерутся за кусок хлеба. Жуткий писк.
Я стиснул зубы и волевым усилием опустил «фейдеры» восприятия. Заглушил фон. Сузил радиус слуха до десяти метров. Мир снова обрел привычные границы, хотя в висках осталась легкая, пульсирующая тяжесть.
— Идем, Петров. Не отставай, — сухой голос Шевцова вырвал меня из легкого оцепенения.
Майор, разумеется, не собирался толкаться вместе со мной в общей людской массе. Мы миновали главный перрон, свернув в сторону служебного выхода, огороженного чугунной решеткой. Охранявший её милиционер, едва завидев красную книжечку в руке Шевцова, мгновенно вытянулся в струну и поспешно отворил калитку.
На мощеной служебной стоянке, в стороне от гужевых повозок и редких городских такси, нас уже дожидался транспорт.
Служебная «Победа» ГАЗ-М20. Мышино-серая, с покатой, передовой для своего времени аэродинамичной крышей и сверкающим на утреннем морозе хромом радиатора. Для обычного советского гражданина пятьдесят второго года — предел мечтаний. Для меня — недвусмысленный маркер моего нового статуса.
Водитель в неприметном темном пальто и кепке молча, но предупредительно распахнул заднюю дверцу.
Я забрался внутрь, сразу оценив мягкость широкого дивана, пружинящего под весом тела. В салоне тепло пахло бензином, обувным гуталином и качественным табаком. Разительный контраст с тем выстуженным, тряским армейским ГАЗ-67, на котором меня увозили из родного колхоза.
Шевцов тяжело опустился на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь.
— В Институт, — коротко бросил майор водителю.
Двигатель утробно, ровно заурчал, и тяжелая машина плавно тронулась с места.
Я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.
«Теперь всё по запросу, да?»
Аппаратная машина госбезопасности взяла меня в оборот, и смена транспорта была лучшим тому доказательством. Из подозрительного деревенского юнца, которого везли на допрос, я официально перешел в категорию ценного груза, который нужно беречь. Но, это как посмотреть, не продолжай я доказывать свою ценность — всё закончится не успев начаться.
Пока служебная «Победа» везла нас по мосту через серый, свинцовый Днепр, я разглядывал город. Киев восстанавливался. Для историка увидеть это воочию было бесценным опытом. Знаменитый Крещатик еще лежал в лесах, но сталинский ампир уже поднимался из руин. Строгие, помпезные фасады, широкие проспекты.
Моя память заботливо подкидывала факты из прошлой жизни: главная улица была заминирована и взорвана радиофугасами отступающими советскими войсками осенью 41-го. Немцы добили остальное, но первопричиной были директивы НКВД. Теперь же город отстраивали заново: военнопленные, местные жители и комсомольцы-добровольцы. А где-то там, за чертой города, лежал «Бабий Яр», еще не до конца засыпанный землей и песком.