Это был город-победитель. Израненный, несущий в себе братские могилы, но не сломленный. Истинный феникс.
Но я видел и другое. Усталые, изможденные лица прохожих в поношенных шинелях и ватниках. Длинные, серые очереди за хлебом на углах. Контраст между имперским величием новой архитектуры и нищетой послевоенного быта резал глаз куда сильнее, чем яркий свет.
— Институт физики, — объявил Шевцов, когда машина затормозила у массивного здания с классическими колоннами.
Я вышел из машины и выдохнул горячий пар.
Моё восхождение начинается здесь.
Внутри Институт был пропитан ароматом мастики для пола и старых бумаг. В гулких коридорах суетились люди в белых халатах и строгих костюмах. На нас с Шевцовым почти не обращали внимания — мало ли кого привело МГБ? В этих стенах наука давно ковалась под строгим надзором кураторов из органов.
Кабинет академика находился на втором этаже. Туда мы и поднялись.
Высокие потолки, массивный дубовый стол, заваленный синьками чертежей, радиодеталями и толстыми немецкими справочниками. Воздух сизый от папиросного дыма.
За столом сидел Вадим Евгеньевич Лашкарёв.
Я знал его биографию. Еще в 1941 году, в условиях начавшейся войны, он опубликовал статью об инжекции носителей заряда, фактически предвосхитив создание транзистора. Но война смешала карты, разработки легли в стол под грифом «секретно», а Нобелевскую премию позже заберут американцы: Бардин, Браттейн и Шокли. Я смотрел на человека, у которого история украла мировое признание, но который продолжал упрямо тянуть советскую науку вперед.
— Хм? — Академик поднял глаза, стоило нам войти. У него было умное, глубоко уставшее лицо интеллигента старой школы. Тяжелые мешки под глазами выдавали хронический недосып.
— Майор, — Лашкарёв кивнул Шевцову, а затем перевел острый взгляд на меня. Его брови медленно поползли вверх.
— Так это… Он? Автор писем?
Профессор явно был слегка удивлён.
— Так точно, Вадим Евгеньевич. Петров Иван. Шестнадцать лет по документам. Самородок из народа.
Лашкарёв снял очки, методично протер их платком, снова надел. Обошел стол.
— Любопытно.
Мы были примерно одного роста, но я был заметно шире в плечах. Со стороны я походил на молодого лесоруба, случайно забредшего в храм науки. Особенно в своей крестьянской одежде.
— Иван, значит… — пробормотал академик, разглядывая меня как редкий изотоп. — Знаете, молодой человек, когда я читал ваши выкладки по кинетике электронов в полупроводниках, я представлял себе убеленного сединами профессора, который прячется в провинции от... Политических бурь.
Он едва заметно покосился на Шевцова, явно намекая на что-то.
— Наука не имеет возраста, Вадим Евгеньевич, — вежливо, но сухо ответил я.
— Слова. Красивые слова, — Лашкарёв резко отвернулся и подошел к огромной черной доске, висевшей на стене. На ней мелом была начерчена сложная схема кристаллической решетки и уравнения проводимости.
Похоже, он был со мной согласен, поскольку перестал обращать внимание на внешность и сразу перешёл к делу.
— Послушайте, Иван. В вашем последнем письме вы утверждали, что использование германия — это временный, переходный этап. Что мы должны переходить на кремний. Но вы же понимаете, в чем проблема кремния? Температура плавления. Мы не можем вырастить чистый монокристалл на имеющемся оборудовании. Поверхностные примеси убивают весь p-n переход. Так покажите мне. Здесь и сейчас. Как вы решаете проблему поверхностных состояний?
Это был вызов. Тест на профпригодность, без которого ни один академик не пустит чужака в свою вотчину. Ради этого меня и призвали.
Что ж, я только этого и ждал.
Я поставил чемодан. Неспеша подошел к доске. Взял кусок мела.
Мой разум, хранящий архивы Криптона, мог бы нарисовать им технологию, которая появится лишь в конце столетия. Я мог бы выдать им молекулярную сборку процессоров и мир бы изменился до неузнаваемости. Но, увы, нельзя давать неандертальцу чертеж ядерной бомбы — он просто не поймет, что с ним делать. Им необходимо было дать то, что они способны осмыслить и построить на станках 1952-го года.
— Вы мыслите категориями объемного легирования, Вадим Евгеньевич, — начал я, безжалостно стирая половину его расчетов. — Вы пытаетесь очистить весь объем кристалла. Это дорого и технологически тупиково.
— Неужели? — в голосе Лашкарёва зазвенел ледяной скепсис.
Я начал чертить. Мел стучал по доске короткой очередью.
— Проблема кремния — это оксидная пленка на поверхности, диоксид кремния, SiO₂. Вы считаете ее помехой, а я предлагаю сделать ее абсолютным изолятором. Мы не боремся с ней, а используем как маску. Выращиваем пленку термическим окислением, затем фотолитографией вытравливаем микроскопические окна. И уже через эти окна внедряем примеси.