— Фотолитографией? — Лашкарёв недоуменно вскинул брови. — Вы предлагаете использовать методы глубокой печати для работы с кристаллом?
— Именно, Вадим Евгеньевич. Используем принципы оптики и светочувствительных лаков, чтобы перенести рисунок схемы прямо на оксид.
Затем я вернулся к тебе, и вывел на доске трехмерное уравнение диффузии для легирующей примеси.
∂C/∂t = ∇(D∇C)
— Коэффициент диффузии зависит от температуры.
Я добавил уравнение Аррениуса.
D = D0 * exp(-Ea / kT)
— Газовая диффузия фосфора или бора. Точечно. Прямо в нужные участки кристалла. А оксид защитит остальную поверхность.
За спиной повисла абсолютная тишина. Лашкарёв не перебивал.
Я описывал базовый принцип планарной технологии. То, что спустя годы сделает Кремниевую долину — Кремниевой долиной. Жен Лери и Жан Эрни додумаются до этого только в конце пятидесятых. Я дарил Советскому Союзу семь лет чистой форы.
— Постойте… — прошептал академик.
Он подошел вплотную к доске. Долго, въедливо изучал уравнения, беззвучно шевеля губами. Затем выхватил у меня мел и начал лихорадочно обводить участки диффузии.
— Маска из диоксида кремния выдержит температуру отжига. Изоляция будет практически идеальной. Мы избавляемся от ручной пайки точечных контактов... Точность возрастает на порядки!
— Верно, Вадим Евгеньевич, — я сделал шаг вперед, понизив голос, словно открывая главную тайну. — А теперь представьте следующий шаг. Если изоляция идеальна, что мешает нам вытравить рядом второе такое же окно?
Лашкарёв замер с занесенным мелом. Его взгляд медленно сфокусировался на мне.
— Разместить два p-n перехода на одном кристалле? — глухо спросил он.
— Три. Десяток, — спокойно ответил я. — Соединительные дорожки можно напылять прямо поверх оксида. Целая схема на одной пластине размером с ноготь. Это — интегральная схема. А если мы соберём на таком кристалле усилитель с коэффициентом тысяча, наши радары увидят вражеский бомбардировщик за сотню километров.
Скепсис испарился окончательно. Но вместо громких слов в кабинете повисла тяжелая, густая тишина.
Академик Лашкарёв медленно опустил руку с зажатым в ней куском мела. Мел тихо хрустнул и раскрошился в его пальцах, осыпавшись белой пылью на темный паркет. Он смотрел на доску не мигая, словно человек, который всю жизнь искал выход из лабиринта и вдруг увидел, что кто-то просто проломил стену.
— Вадим Евгеньевич? — настороженно нарушил тишину Шевцов. Майор, не понимавший ни слова из написанного, тем не менее, безошибочно считал сменившуюся атмосферу.
Академик обернулся. В его покрасневших от недосыпа глазах был холодный, хищный расчет ученого, увидевшего перспективу колоссального прорыва.
— Товарищ майор, — голос Лашкарёва стал сухим, тяжелым и абсолютно официальным. — Вы знаете о постановлениях Совета Министров касательно нашего отставания в радиолокации?
Шевцов нахмурился, его спина напряглась.
— То, что только что написал этот юноша, — Лашкарёв непререкаемым жестом указал на доску, — способно сэкономить государству годы исследований. Этот ресурс я забираю в свой Институт.
— Проверка личности еще не завершена, — ледяным тоном парировал чекист, обозначая свои границы. — Допуск к секретным материалам…
— Оформляйте его по всем инструкциям вашего ведомства, — перебил Лашкарёв, уже без вызова, а с жесткой аппаратной прагматичностью. — Наблюдение, охрана — это ваша работа, майор. Моя работа — дать результат Москве. Оформляйте его лаборантом, но завтра утром он должен получить доступ к оборудованию. Иначе именно нам с вами придется объяснять в министерстве, почему мы тормозим стратегическую разработку из-за бюрократии.
Майор МГБ медленно перевел тяжелый, сканирующий взгляд с исписанной доски на академика. Угроза была тонкой, но предельно понятной: в случае провала проекта спросят с обоих.
— Первую форму за один день не дают, Вадим Евгеньевич. Даже гениям, — ровно и сухо ответил Шевцов, принимая правила, но оставляя последнее слово за собой. — Выпишем ему временный пропуск. Работать будет строго в вашем присутствии. Бумаги в Совмин готовьте, а мы пока запустим процедуру в Первом отделе. До тех пор парень будет на жестком карантине под мою личную ответственность.
Я слушал их диалог с холодным, расчетливым удовлетворением.
Чекист снова посмотрел на меня, и его интуиция, кажется, продолжала бить тревогу.