— Пойдем, Петров. Тебя ждет много анкет.
Очередной тест был сдан. Но путь к оборудованию лежал через место, внушавшее советским людям трепет больший, чем кабинет хирурга перед тяжелой операцией.
Первый отдел.
Получив одобрение Лашкарёва, мы покинули кабинет академика.
По мере того, как мы спускались по лестнице на первый этаж, атмосфера неуловимо менялась. Разговоры в коридорах здесь звучали тише, шаги — быстрее. Первый отдел в любом НИИ был государством в государстве, глазами и ушами Лубянки на местах.
В конце полутемного коридора нас встретила тяжелая металлическая дверь, обитая по краям полосами дерматина для шумоизоляции. На соседнем окне красовалась массивная, вмурованная прямо в кирпич стальная решетка.
Шевцов не стал стучать. Он просто взялся за тугую медную ручку, навалился плечом, и тяжелая створка беззвучно, как дверь сейфа, подалась внутрь.
Кабинет начальника режима действительно больше походил на допросную. И, судя по привинченным к полу стульям, эту функцию он периодически выполнял.
За массивным столом, на котором не было ничего, кроме дискового телефона и пресс-папье, сидел грузный мужчина с седыми висками. Одет он был в штатский костюм, но военная выправка угадывалась безошибочно. За его спиной возвышались три огромных огнеупорных сейфа.
— Хм? — Начальник Первого отдела не удивился нашему визиту. Он лишь коротко, по-деловому кивнул Шевцову, признавая в нем своего, и перевел на меня немигающий, тяжелый взгляд.
Не сказав ни слова, он открыл ящик стола, достал несколько казенных бланков и бросил их на зеленое сукно, придвинув ко мне.
— Читай внимательно, Петров. И подписывай каждую страницу, — сухо скомандовал Шевцов, вставая у меня за спиной.
Я пробежал глазами по убористому шрифту. Подписка о неразглашении государственной тайны. Обязательство не вступать в контакты с иностранными гражданами. Ознакомление со статьей 58 Уголовного Кодекса РСФСР — измена Родине, шпионаж, разглашение тайн. Высшая мера социальной защиты — расстрел с конфискацией имущества.
Обычный деревенский парень на моем месте должен был бы покрыться потом, представляя пулю в затылок в подвалах Лубянки. Но я прекрасно понимал реалии: таких, как я, не расстреливают. В случае провала государство просто упакует меня в «шарашку» — закрытое тюремное КБ, где я буду ковать щит Родины за пайку хлеба и призрачный шанс на амнистию.
Я взял ручку с пером, макнул в чернильницу-непроливайку и спокойно, твердым, выверенным почерком расписался везде, где требовалось. Мой пульс оставался таким же ровным, как у спящего младенца.
Начальник отдела молча забрал бумаги, промокнул их тяжелым пресс-папье и убрал в свой массивный огнеупорный сейф, с лязгом провернув ключ.
Шевцов же, стоявший всё это время у меня за спиной, не сводил с моего лица сканирующего взгляда. В нем снова мелькнуло то самое подозрительное, но уже явное профессиональное уважение.
Остаток дня поглотила государственная бюрократия. Меня отвели к ведомственному фотографу, а затем заставили от руки заполнять бесконечные листы подробнейшей автобиографии. Требовалось указать всех родственников чуть ли не до царя Гороха, чтобы Первый отдел мог убедиться в отсутствии связей с кулаками, предателями или заграницей. Мой внутренний историк лишь холодно усмехался, пока рука методично выводила безупречную крестьянскую легенду семьи Петровых. Впрочем, уверен, всё это было лишь за тем, чтобы после сверить с тем, что накопают оперативники.
Затем мы с Лашкарёвым битых три часа составляли в его кабинете первичные списки необходимого оборудования и химикатов: от плавиковой кислоты и фосфора до кварцевых труб и вакуумных насосов. Шевцов всё это время находился рядом, безмолвной серой тенью контролируя каждый мой вздох.
Лишь ближе к вечеру служебная «Победа» увезла нас с территории Института.
Меня поселили не в тесном студенческом общежитии, как можно было бы ожидать, а в специальном крыле ведомственного дома на тихой окраине Киева. Это была классическая «золотая клетка» для особо ценных кадров. Мотив очевиден — максимальный комфорт в обмен на минимизацию любых контактов с внешним миром.
— Располагайся, — Шевцов лично сопроводил меня до двери квартиры на третьем этаже. — Инструкции, надеюсь, запомнил. Завтра утром у подъезда тебя будет ждать дежурная машина. Не задерживайся.
— Так точно, товарищ майор.
Как только за чекистом закрылась дверь, я осмотрелся. Комната оказалась просторной, с натертым паркетным полом, массивной кроватью и добротным письменным столом из темного дуба. На столе стояла лампа с зеленым стеклянным абажуром — бессменный символ советского номенклатурного уюта.