«Мне нравится».
Явно лучше того, что было. Не в обиду отцу с матушкой.
Я поставил чемодан на пол и подошел к окну. Во дворе шумели голые ветви тополей, за которыми сгущались ноябрьские сумерки.
«Хороший вид».
В тот же момент я «включил» зрение.
Стены комнаты стали прозрачными, послойно обнажая обои, штукатурку, дранку и кирпичную кладку.
И я тут же увидел всё самое «важное».
Два скрытых угольных микрофона. Один искусно замурован в стене за чугунной батареей, второй — в лепной розетке люстры. Тончайшие медные провода, словно кровеносные сосуды этой системы, уходили сквозь перекрытия на первый этаж. Там, в глухой каморке без окон, мерно крутились бобины магнитофона, а за пультом сидел дежурный слухач в наушниках.
Но он был там не один.
Моё зрение четко обрисовало второй анатомический силуэт. Женщина.
Мой слух мгновенно выхватил её пульс. Сердце билось совершенно иначе, нежели у скучающего радиста. Ритм был холодным, как ход швейцарских часов — ровно 55 ударов в минуту. Дыхание глубокое, диафрагмальное. Она стояла неподвижно, визуально контролируя улицу и пути отхода. Никаких суетливых движений.
Обычный человек так не звучит и так не стоит. Так ведет себя элитный хищник, привыкший работать в тени, а раз она рядом с прослушкой...
Персональный куратор? И тот факт, что это женщина, говорил об изощренном психологическом расчете министерства по отношению к шестнадцатилетнему юноше.
Я внутренне усмехнулся. Все эти меры предосторожности для меня были детской забавой. При этом я не осуждал систему. Времена требовали подобных мер, и я бы тоже их принял, учитывая мировую обстановку.
«Ладно, пора за работу. Но сначала — небольшое представление для слушателей».
Не стоило перегибать с хладнокровием.
Я нарочито громко топнул сапогами. Прошелся по паркету, с легким скрипом открыл и закрыл дверцу тяжелого дубового шкафа. Подошел к кровати, с силой надавил на пружинный матрас и выдал тихое, восхищенное:
— Ого. Вот это хоромы.
Затем прошел в уборную, с металлическим лязгом повернул кран, пустил воду и с плеском умыл лицо. Пусть думают, что я очарован роскошью и ошеломлен масштабами. Мой пульс при этом оставался абсолютно ровным.
И только после этого аудиального спектакля я подошел к столу, щелкнул выключателем лампы с зеленым абажуром, достал из чемодана чистую тетрадь и начал методично писать формулы.
Осталось всего несколько месяцев до марта 1953-го года. До дня, когда рухнет старый мир, и мне выпадет шанс подняться ещё выше. За это время мне стоит привлечь как можно больше внимания и максимально проявить себя.
И на это у меня уже был заготовлен план.
________
*Бабий Яр — Во время Великой Отечественной войны немецкие войска использовали Бабий Яр как место массовых расстрелов. По разным подсчётам, в Бабьем Яру в период с 1941 по 1943 год было расстреляно от 70 000 до 200 000 человек.
Глава 12. В жерновах Системы
Ночь в моей новой «золотой клетке» пролетела незаметно. Я провел ее, лёжа на кровати и размышляя о грядущем. Мой разум работал как часы, уже в тысячный раз выстраивая многоступенчатые планы технологического скачка, который не должен был выглядеть как магия, чтобы не вызвать панику в кабинетах на Лубянке.
Вскоре наступило утро.
И началось оно с завтрака в закрытой столовой на первом этаже ведомственного дома.
Едва переступив порог, я ощутил разительный контраст с тем миром, который покинул всего сутки назад.
Кормили здесь по послевоенным меркам поистине по-царски. Никакой пустой похлебки или черствого хлеба, который в селе берегли от получки до получки. На белоснежной скатерти передо мной стояла тарелка со свежим белым батоном, аккуратный брусок настоящего сливочного масла, глазунья из двух яиц с идеальными, не растекшимися желтками и стакан крепкого, сладкого черного чая с долькой дефицитного лимона. В колхозе люди горбатились за трудодни, сдавая лучшее мясо, яйца и молоко государству за копейки, а здесь это государственное изобилие лежало на столах как нечто само собой разумеющееся. Государство щедро кормило те умы, которые ковали его щит.
Но вот атмосфера в зале стояла тяжелая. Люди в строгих шерстяных костюмах ели быстро, сосредоточенно и молча. Они не поднимали глаз от тарелок, словно боясь выдать государственную тайну даже случайным стуком мельхиоровой вилки о фаянс. Ноябрь 1952 года диктовал свои правила. В воздухе висела невидимая, но осязаемая паранойя, словно предвестник грядущего «Дела врачей» и новых чисток. Я же ел спокойно, наслаждаясь вкусом, попутно оценивая окружение.