Я начал выписывать сложные дифференциальные уравнения термодинамики расплавов. Мел застучал по доске, выбивая рваный такт. В кабинете стало тихо, слышно было только шипение вытяжки и скрежет мела.
— Главная проблема кроется в температурном градиенте на фронте кристаллизации. Он абсолютно нестабилен. Из-за этого летучие примеси вытесняются не в жидкий расплав, как вы ожидаете по теории, а запираются внутри кристаллической решетки из-за слишком быстрого охлаждения периферии слитка.
Я быстро начертил температурный профиль процесса. Мои формулы описывали движение границы разделения фаз с такой точностью, какую земные физики достигнут лишь через десятилетие.
— Вы хотите сказать... — Лашкарёв подошел вплотную к доске, рассеянно сняв очки. Он щурился, пытаясь охватить взглядом всю математическую картину. — Что мы должны не ускорять процесс прохождения зоны расплава, а наоборот?
— Именно. Нужно замедлить скорость перемещения зоны расплава ровно в три целых и две десятых раза, — я дважды подчеркнул мелом выведенный коэффициент. — Более того, необходимо изменить геометрию индуктора. Не нужно греть слишком широкую зону. Стоит сузить кольцо индукционного нагрева до двух миллиметров и увеличить давление инертного газа — аргона — в камере, чтобы подавить испарение летучих компонентов. Иначе они осядут на стенках кварцевой трубы и потом снова попадут в расплав, загрязняя его.
Старый химик в углу тихо ахнул, отставив свою мензурку в сторону. Аркадий Ильич, наблюдавший за мной от осциллографа, так и замер с гаечным ключом в руке.
— Иван Петрович, — академик заговорил медленно, словно боясь разрушить хрупкую конструкцию новой теории. — В Советском Союзе нет учебников с подобным математическим аппаратом. Это... это подходы, которые здесь еще не применялись. Где вы могли это прочесть?
Я понял, что переборщил. Нужно было дать им зацепку, понятную здесь и сейчас, чтобы не выглядеть пришельцем из космоса.
— Вадим Евгеньевич, посмотрите на вторую секцию уравнений, — я быстро стер мелом кусок «абстракции» и заменил его классическим преобразованием Лапласа, адаптированным под их задачу. — Это частный случай для граничных условий вашего реактора. Если вы подставите сюда текущие значения давления аргона, то получите точное значение дефектов, которое Лев Борисович зафиксировал в прошлом протоколе. Я просто соединил разрозненные данные в одну систему.
— А?! — Лашкарёв схватил логарифмическую линейку. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только скрипом ползунка и тяжелым дыханием академика. Спустя пять минут он поднял голову. Его лицо было бледным.
— Порядок величин... Коэффициент распределения именно тот, который мы безуспешно пытались вычислить последние три месяца, — пораженно прошептал он. — Петров… Вы вывели закономерность, которой нет ни в одном справочнике. Как это возможно?
Я позволил себе легкую, чуть смущенную улыбку, вернув взгляд на формулы.
— Не уверен, как так вышло… Наверное я просто много читал, а затем взял карандаш… К тому же, я умею сопоставлять данные. Если теория дает сбой на практике, значит, мы не учитываем скрытый физический параметр. Математика не лжет.
После этих слов уже никто из присутствующих не сомневался в моей гениальности. Да и разве они могли? Это было за рамками просто: «прочитал», «рассчитал» — это походило на настоящий дар. И разумеется, его попытались использовать на полную. Я же не пытался сопротивляться. Гнуть свою линию было пока что рано.
Таким образом к концу недели атмосфера в лаборатории изменилась до неузнаваемости. На меня смотрели уже не как на дерзкого выскочку из деревни, которого навязало МГБ. Я не бравировал своими знаниями, не строил из себя всезнайку. Я работал. Я аккуратно, шаг за шагом подталкивал их к нужным выводам, позволяя им думать, что они сами нащупали истину благодаря моим «наводящим расчетам».
После случая с термодинамикой Аркадий Ильич перестал называть меня «юным Кулибиным» и начал общаться на равных. В четверг, когда он матерился вполголоса, пытаясь запустить старый форвакуумный насос, я подошел ближе. Мой суперслух улавливал микроскопический, недоступный человеку свист всасываемого воздуха, а зрение четко видело дефект в резине.
— Аркадий Ильич, простите, что лезу под руку, — тихо сказал я, склонившись над установкой. — Но, если вы подадите анодное напряжение сейчас, катод в вашей камере перегорит через две минуты.
Он обернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба.
— С чего бы это, Петров? Давление в норме, манометр показывает...
— Манометр врет из-за старого масла в трубке, — я указал пальцем на стык толстых шлангов. — Там натекание вакуума через левый фланец. Резиновый уплотнитель пересох и дал микротрещину снизу. Глазом не видно, но воздух сосет. Разве вы не слышите?