Хотя, если учесть, что за её спиной стояло целое Министерство с его безграничными ресурсами и школами подготовки…
«Неважно».
Дело сделано.
Я с усмешкой покачал головой, медленно спускаясь по широкой лестнице на первый этаж, в институтскую столовую.
Честно говоря, было бы намного проще работать, если бы меня просто обыскали или приставили конвой. Эта игра в «кошки-мышки» начинала меня утомлять. Выгадать время, когда в лаборатории никого не будет, кроме «прикрепленной» машинистки, оказалось той еще задачей. Я уже всерьёз планировал просто «случайно» забыть тетрадь на столе Лашкарёва, но это выглядело бы слишком подозрительно — куда подозрительней того, что я буквально намекнул Орловой на свой блокнот, сыграв на человеческом любопытстве и чувстве долга. МГБ явно любит находить секреты само, а не получать их на блюдечке с каемкой. Но, это наверняка будет отмечено в отчёте, что не сыграет мне на руку. Однако, ценность расчётов явно перевесит всё. Я рисковал, но риск был оправдан.
По крайней мере, они пока не перешли черту. И повод явно не проблема. Не знаю, в том ли дело, что я не в Москве, или же в будущем историки слишком преувеличивают тотальную жестокость спецслужб прошлого?
Я предполагал, что истина где-то посередине. Впрочем, как и всегда. Система инертна. Пока ты полезен и понятен — тебя вряд ли станут подвергать санкциям. Но как только ты становишься аномалией… Ну, с этим пока проблем не было, я полагаю.
Тем же вечером, отужинав в своей новой квартире на Печерске, я выключил свет, погрузив комнаты в темноту. Удобно устроился на кровати, привычно изображая спящего для тех, кто слушал меня через «жучки» в стенах.
Затем я закрыл глаза, позволяя сознанию покинуть пределы комнаты на Печерске. Мир вокруг схлопнулся до вибраций. Сначала исчез гул моего собственного дыхания, затем — шорох простыней. Я «протянул» слух через кварталы, минуя сонные доходные дома и тихие скверы, пока не уперся в массивную, давящую мощь здания на Владимирской, 33.
То был огромный, многотонный организм, который никогда не спал. Я слышал его сердцебиение — низкий, утробный гул высоковольтных кабелей в глубоких подвалах, где работали немецкие трофейные генераторы.
Слух пронзал стены, как нож масло. Я слышал тысячи звуков одновременно, раскладывая их на отдельные дорожки.
Вот в кабинетах на четвертом этаже стрекочут десятки пишущих машинок «Москва» — сухой, агрессивный рокот, похожий на пулеметные очереди. Каждая литера бьет по бумаге, впечатывая в историю чью-то судьбу.
Ещё я слышал шуршание плотной папиросной бумаги — следователи листали тома чужих дел.
В коридорах раздавался мерный, тяжелый стук сапог дежурных офицеров.
А вот — сектор связи. Зуммер телефонных аппаратов «вертушки», щелчки коммутаторов. Я уловил едва слышный свист пневмопочты: металлические капсулы с донесениями неслись по трубам внутри стен, гонимые сжатым воздухом. Секреты перемещались со скоростью звука.
В кабинете Шевцова было тише всего. Я слышал, как он медленно выдыхает дым, как скрипит его кожаное кресло, когда он переносит вес. Но за этой тишиной скрывалось напряжение сжатой пружины.
Я часто за ним наблюдал. Но теперь я ждал реакции. Долго ждал, фильтруя сотни телефонных звонков и скрип перьев по бумаге, но спустя пару часов наконец дождался.
До этого момента я весь день отслеживал, как мои записи двигались к цели: от кассеты в «архиве» до проявочной лаборатории и, наконец, до стола экспертов.
И вот майор снял трубку телефона.
— Говорите, — коротко бросил майор, а затем чиркнул спичкой, прикуривая очередную сигарету.
— Виктор Сергеевич... — голос на другом конце провода был не восторженным, а скорее изможденным. — Мы закончили первичную сверку первых пяти листов. Только пяти, но…
— И? — Шевцов не любил ждать.
— Это... странно. Я не могу подтвердить выводы, для этого нужны месяцы расчетов и группа теоретиков из Москвы. Но математический аппарат в первой части, где описываются граничные условия... он внутренне непротиворечив. Понимаете? Это не случайные цифры и не бред. Тот, кто это писал, владеет методами аппроксимации, которые у нас... ну, скажем так, не являются общепринятыми. Мы проверили первые три уравнения на арифмометрах. Результат сходится с идеальной моделью.
— Ближе к делу, профессор. Это может быть шифровка?
— Нет, — профессор вздохнул. — Для шифровки это слишком сложно и слишком... физично. Если это и код, то его писал гений для другого гения. Но на мой взгляд — это наброски теории. Очень смелой, местами пугающей своей прямолинейностью. Если допустить, что хотя бы часть этих допущений верна, то мы смотрим на проблему проводимости под углом, который раньше считали... математическим артефактом.