Фраза была простой, даже будничной, но я слишком хорошо слышал оттенки чужих голосов, чтобы не уловить в ней второй смысл. Он не обвинял. Пока что. Просто запоминал. Впрочем, оно и понятно. Такова была его работа — искать виновных, и списывать всё на технику или случайность было не в стиле спецслужб.
Мы двинулись по длинному коридору. Мой слух, как всегда, цеплялся за всё подряд. За три стены отсюда спорили о перегоревшем реле, этажом ниже санитар ворчал на носилки, а где-то в глубине корпуса натужно гудел старый трансформатор. Я машинально убрал лишний шум на задний план, оставив только то, что могло пригодиться: шаги Волкова, свои собственные, дыхание охраны на повороте.
Затем мы свернули в боковой переход, и обстановка сразу изменилась. Ковровая дорожка исчезла, двери стали проще, пол — голый, крашеный, стены — белёные, с мелкими трещинками у плинтусов. Откуда-то тянуло сыростью. На стене висела табличка с правилами радиационной безопасности, у ниши скучал часовой с карабином, а в углу стоял бак с крышкой и длинной деревянной ручкой для швабры. Не фасад. Служебное брюхо здания.
Вполне логично. Новую технику обычно ставят не туда, где красиво, а туда, где она должна нормально работать и не капризничать.
Это был третий корпус.
У дверей блока нас уже ждала сама Елена Васильевна. Халат она сменила, но полоска копоти на щеке ещё осталась. Очки сидели ровно, голос тоже пришёл в норму. Только в глазах мелькало раздражение — не на меня, а на сам факт того, что рабочий день внезапно решил пойти не по плану.
— Заходим быстро, — сказала она. — Аппарат подготовили. Кассеты заряжены.
Лейтенант коротко кивнул и посмотрел на меня.
Я прошёл вперёд.
Новый кабинет оказался заметно лучше прежнего. Свежая побелка, тяжелый свинцовый экран, отдельный стабилизатор, новый распределительный шкаф, чистый аппарат с почти не затертыми рукоятями. Даже по звуку было ясно, что эта машина не доживает последние месяцы, а только недавно встала на службу. Ровный гул трансформатора, чистая линия, никакого дребезга контактов. На табличке аккуратно блестело: «РЕНТГЕН-50».
— Раздевайся по пояс, — сказала Елена Васильевна. — И на этот раз без задержек.
Я снял рубашку, аккуратно повесил её на спинку стула и подошёл к аппарату.
— К экрану. Плотнее. Подбородок выше. Не дышать, когда скажу.
Я прижался грудью к холодному металлу и мысленно вернулся к своему прежнему плану. Он был рабочим, но грубым. Тогда я собирался не столько обмануть излучение, сколько подменить итоговую картинку — рискованно и, будем честны, немного по-дилетантски. Отсюда и авария старого аппарата, когда пришлось спасать ситуацию мгновенно. Но, тогда у меня ещё было право на ошибку. К тому же, «Буревестник» позволял провернуть такой трюк и в случае чего перейти к плану «Б».
Сейчас такой роскоши не было.
Я не мог «нарисовать» снимок тепловым зрением. Не мог сжечь нужные тени на плёнке. Не мог повторно уничтожить аппарат. Всё это выглядело бы либо глупо, либо подозрительно, либо сразу и тем, и другим.
Оставалось лишь одно — биополе.
Тот самый психокинетический каркас, которым я пользовался в полёте, при торможении, в микроконтроле, в ударах и даже в мелочах вроде удержания предметов. До сих пор я использовал его в основном как инструмент силы, разве что в плане регенерации проявил гибкость. Но сила — это тоже геометрия. Давление, вектор, плотность, распределение нагрузки.
Рентгеновский снимок, по сути, был той же задачей. Не нарисовать картинку с нуля, а заставить поток жёстких лучей пройти через моё тело так, как если бы оно было человеческим. Ослабить там, где мои ткани были слишком плотными. Чуть притормозить там, где на нормальном снимке должна быть мягкая тень. Размыть реальные контуры. Сгладить лишнее. Подчеркнуть нужное.
Я прикрыл глаза на долю секунды и включил рентгеновское зрение в минимальном режиме. Не глубоко, не насквозь по всему этажу — только здесь. Только аппарат, излучатель, кассета, мой собственный силуэт. Следом пространство «расслоилось на физику».
Конус излучения я увидел ещё до команды врача — бледный, почти бесцветный, как нож из холодного тумана. Он ещё не бил в полную силу, но аппарат уже набирал режим. Я видел свои кости — слишком плотные, и крайне непохожие на то, что должно быть у сельского шестнадцатилетнего парня, пусть даже крупного не по годам.
— Не дышать, — сказала Елена Васильевна.
Щёлкнул тумблер.
В этот же миг я вытянул вокруг грудной клетки тончайший слой биополя. Не сплошной щит, как при ударах «в базе», а сеть из локальных участков разной плотности. Под ключицами — слабее. По контуру рёбер — сильнее, но с рассеянием. Над лёгочными полями — мягкий градиент. По линии сердца — особая работа: не скрыть, а задать правильный, человеческий силуэт. Благо, я видел много снимков.