Вот уж не ожидал, что самой тяжёлой физической задачей в Киеве для меня окажется «честно солгать» рентгеновскому аппарату.
— Готово, — сказала Елена Васильевна. — Теперь ждите.
Она забрала кассеты и скрылась за дверью маленькой проявочной.
Кабинет погрузился в тишину.
Точнее, почти. За перегородкой журчала вода, щёлкали зажимы, шуршала плёнка. В реактивах парило уксусом, проявителем, мокрой эмульсией. В коридоре кто-то прошёл быстрым строевым шагом. Из распределительного шкафа ровно гудел стабилизатор.
Волков достал папиросу, покрутил её в пальцах, но закуривать в кабинете не стал. Он не курил уже довольно давно, не зря такой раздраженный.
— Везучий ты, Петров, — наконец сказал он.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не решил.
Я пожал плечами.
Он больше ничего не добавил, но внутренне уже явно сделал выводы, которые дойдёт до Шевцова.
Вскоре дверь проявочной открылась.
Елена Васильевна вышла с двумя влажными снимками, аккуратно подцепив их за уголки. Подошла к негатоскопу, щёлкнула выключателем, подняла плёнку к белому свету и замерла.
Я тоже смотрел снимок.
Врач между тем читала изображение быстро, профессионально, без лишней театральности. Сначала прямую проекцию. Потом боковую. Затем снова прямую, уже внимательнее.
Её пульс слегка ускорился.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Волков.
— Сейчас, — отрезала она.
Я невозмутимо ждал.
Если она сейчас нахмурится и скажет что-нибудь вроде: «любопытная картина», — дальше всё покатится совсем по другому сценарию.
Но Елена Васильевна только поправила очки и ожидаемо сказала.
— Богатырь.
Разумеется. Я уже оценил снимок.
— В смысле? — не понял Волков.
— В прямом, — она чуть постучала карандашом по плёнке. — Лёгочные поля чистые. Очагов нет. Корни без грубой патологии. Сердце в пределах. Диафрагма нормальная. По кости… м-м… выраженная плотность кортикального слоя, но у таких «экземпляров» это бывает. Конституция, питание, возраст, физический труд. Видели бы вы деревенских кузнецов, товарищ лейтенант.
Я улыбнулся.
Не идеально, конечно. Косяки были. Но это просто погрешность. Не стерильная картинка из учебника, а нормальный снимок очень крепкого парня.
Елена Васильевна ещё раз посмотрела на боковую проекцию и добавила:
— Скажем так, для науки интересен, для фтизиатра — не очень. Свою задачу я закрыла.
— То есть? — спросил Волков.
— То есть — годен. А вы чего ожидали? По-моему, в этом случае даже рентген не нужен.
Она подошла к столу, быстро сделала запись в карте и поставила размашистую подпись.
Щёлкнула печать.
— Одевайся, Петров, — сказала она мягко. — И следи за осанкой. Тебе к лицу.
— Так точно.
Но от моего ответа она почему-то нахмурилась, а затем отвернулась и сказала:
— Свободны.
Я оделся, забрал карту и вышел в коридор. Волков молча шёл рядом. Уже без той внутренней спешки, что была после аварии. Задача закрылась. Нерв ушёл. На смену ему вернулась обычная ведомственная собранность.
Финальную подпись поставили на втором этаже, в тесном кабинете главврача.
Седой полковник медицинской службы даже не взглянул на меня толком. Пролистал карточку, увидел цепочку печатей, задержался на рентгене, пробурчал что-то себе под нос и жирно, с нажимом расписался на последнем листе.
— Годен, — сказал он. — Передайте в первый отдел.
Вот и всё.
Обычное человеческое слово, сказанное между делом, окончательно закрепило моё право оставаться человеком ещё какое-то время.
Странное чувство.
Мы с Волковым спустились вниз и через пять минут уже ехали в машине. Киев за окном тянулся холодной лентой. Зима уже почти наступила.
— Куда теперь? — спросил я.
— В Академию, — ответил Волков, не отрывая взгляда от дороги.
Я кивнул и откинулся на спинку сиденья.
Слух, освобождённый от необходимости ловить каждый писк аппарата, снова начал цепляться за город. Скрип трамвайных рельсов, далёкий свист паровоза с вокзала, радио за открытым окном какой-то коммуналки, лай собак во дворе. Киев казался тяжёлым, чуть сырым и уставшим. Но по-настоящему живым.
Вскоре машина свернула на знакомую улицу. Не уверен, сколько ещё мне предстояло здесь работать, но уверен, после того как мои записи дойдут до нужных людей, всё изменится. И к тому времени я уже точно буду иметь полную форму допуска. Вопрос в том, как скоро это случится, и не возникнут ли у меня осложнения в процессе?
Глава 17. Комиссия
Сегодня институт встретил меня не привычной суетой и шумом приборов, а той особой, вязкой тишиной, которая появляется только в двух случаях: либо кто-то умер, либо сверху спустили бумагу, от которой всем резко стало не до разговоров.