В коридорах говорили вполголоса. Лаборанты уже не суетились, а передвигались быстрым, деловым шагом, как люди, внезапно вспомнившие, что у них есть начальство. Даже сторож у парадного входа перестал делать вид, будто дремлет, и проверил мой пропуск дважды, будто за ночь я мог сменить лицо.
«Вот и началось».
Я уже знал, кто виновник.
Поднялся на второй этаж, машинально отфильтровывая окружающий шум. Где-то в соседнем крыле трещал телефон, в бухгалтерии шелестели ведомости, за закрытой дверью первого отдела низкий мужской голос диктовал фамилии. Мою я услышал сразу.
— Петров Иван... Да, по линии школы тоже... Нет, не только сельсовет. И библиотеку проверьте.
Я продолжил спокойно идти.
Честно говоря, я и не ждал иного. Если система в меня вцепилась, она не станет довольствоваться рентгеном и парой анкет. Она начнёт копать всё: школу, соседей, учителей, привычки, библиотечный формуляр, кто с кем дружил, кто с кем подрался, почему не в комсомоле, почему слишком тихий, почему слишком умный, почему вообще живой. Шевцов проверял и прежде, но будто его начальство это волновало? К тому же, он действовал не столь тщательно.
Но влезать сейчас в эту линию было бы глупо. Пусть копают. Если твоя легенда разваливается от первого запроса в сельсовет, значит, ты уже мертв и просто ещё не получил уведомление.
У дверей лаборатории ждал Волков. Обычно он ограничивался тем, что довозил меня до института и исчезал где-то внизу, но сегодня получил отдельное указание не выпускать меня из виду даже здесь.
— Доброе утро, — поздоровался я.
Волков поднял глаза и ответил на рукопожатие.
— Для кого как...
— Судя по лицу, вам снова не повезло из-за меня?
— А ты, я вижу, слишком уже бодрый сегодня?
— У меня молодой организм.
— Хм... Это временно, — сухо ответил он и кивнул на дверь. — Иди. Тебя уже ждут.
В лаборатории всё осталось на своих местах. Те же столы, те же приборы. Но ощущение было другим. Как будто ночью кто-то незаметно переставил стены.
Соколов, возившийся у стеллажа с деталями, увидел меня и сразу отвёл взгляд. Химик Кравчук слишком уж усердно начал рыться в ящике с колбами. Только Катерина вела себя как обычно. Сидела за «Эрикой», печатала ровно, сухо, без лишних движений. Тёмный жакет, аккуратно собранные волосы, очки, спокойное лицо человека, который давно научился не отражать глазами ничего из того, что думает.
Я прошёл к своему столу, снял пальто и уже хотел было сесть, когда она, не оборачиваясь, произнесла:
— Товарищ Петров, академик просил вас сразу к нему.
Голос был ровный, почти без интонации. Но слово «сразу» она выделила едва заметно.
— Благодарю, Екатерина Сергеевна.
Она едва кивнула и перевела каретку.
Щёлк.
Обычный звук машинки. Вот только сердечный ритм у неё был чуть быстрее нормы. Конечно, не от страха или волнения. Скорее от напряжения человека, который знает больше положенного и понимает, что день будет неприятный.
Для меня же всё было иначе. Пусть я и волновался, но скорее с приятным ощущением внутри.
Я постучал в кабинет Лашкарёва и вошёл.
Академик стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, плечи подняты, на столе — раскрытая папка, три телеграммы, моя личная карточка и знакомый серый бланк с красной диагональной полосой. За стеклом медленно тянулся киевский день. На улице неспеша парили снежинки.
— Садитесь, Иван, — сказал он, не оборачиваясь.
Я сел.
Лашкарёв ещё несколько секунд смотрел в окно, потом резко повернулся. Вид у него был усталый, злой и слегка растерянный — редкое сочетание для человека его ума и положения.
— Москва прислала комиссию, — сказал он без предисловий. — Не министерскую отписку, а настоящую комиссию. По тону телеграмм и составу комиссии ясно, что им нужна демонстрация. Сегодня к обеду будут здесь.
— Быстро.
— Для вас — быстро. Для них, как выяснилось, нет. Они, оказывается, уже долгое время читают всё, что вы успели насочинять в своём блокноте.
Он сделал паузу, давая мне возможность удивиться. Я не стал.
— Значит, заинтересовало.
— Заинтересовало? — академик невесело усмехнулся. — Молодой человек, вы, кажется, до конца не понимаете, где живёте. Здесь человека можно забрать за неправильную шутку в очереди за хлебом. А вы подкинули органам бумагу с расчётами, от которых у половины наших теоретиков волосы дыбом встают. Конечно, это их заинтересовало.
Я промолчал.
Лашкарёв подошёл к столу, взял одну из телеграмм и бросил её передо мной. Читать я не стал — хватило и того, что услышал вчера в коридоре. Но жест был показательный.