— Это ваша работа? — спросил я, поднимая глаза.
— Я только оформила то, что академик велел оформить, — ответила она.
— Слишком аккуратно для простой диктовки.
Она чуть приподняла бровь.
— Смелое заявление.
— Лашкарёв написал бы «существенный вклад в развитие направления». Вы написали «потенциальное сокращение аппаратной сложности». Это не язык академии. Скорее язык людей, которые хотят продать идею наверх так, чтобы её не сочли мечтами.
Катерина посмотрела на меня несколько секунд, потом спокойно сказала:
— Иногда вы говорите лишнее, Иван Петрович.
— А вы иногда притворяетесь менее умной, чем есть.
— Это полезная привычка.
— Верю.
Она уже собиралась уйти, но я задержал лист пальцами.
— Спасибо.
— Пока не за что, — сухо ответила она и вернулась к машинке.
Вот и весь разговор. А пользы в нём было больше, чем в половине академических совещаний. По крайней мере теперь я окончательно понял: Катерина не просто печатает под диктовку. Она понимает механику власти. А это редкий талант.
Дальше началась работа.
Та самая нервная лабораторная рутина, от которой через час на столе скапливаются обрезки провода, крошки припоя, бумажные салфетки с карандашными расчётами и три пустых стакана от остывшего чая.
В этом была своя романтика, и за недели здесь я уже к этому привык. Хотя, сегодняшний день явно отличался особым напряжением.
Я быстро разобрал трофейный узел, отбросил половину схемы как бессмысленный балласт и собрал новую логику на том, что было под рукой. Мельник ворчал мне под локоть, но ворчал уважительно. Соколов сперва смотрел как на сумасшедшего, потом начал молча выполнять команды. Кравчук раз за разом таскал детали, будто внезапно понял, что участвует не в чужой детской забаве, а в чём-то, за что потом либо похвалят, либо спросят.
Я работал быстро, но без показухи. Руки двигались в человеческом темпе. Никакой сверхскорости на глазах у публики. Зато микроконтроль я использовал вовсю: выравнивал тончайшие зазоры, сажал пайку чище, чем позволяли обычные руки, и проверял структуру контактов рентгеновским зрением, не выдаваясь ни жестом. Для окружающих это выглядело просто как «дьявольская аккуратность».
К полудню на стенде уже лежал собранный узел.
Небольшой. Скромный. С точки зрения будущего — почти примитивный. Но именно это мне и было нужно. Не чудо. Не «инопланетная магия». А вещь, которую могли сделать в 1953 году, если бы кто-то вовремя дал нужное направление.
Лашкарёв подошёл, посмотрел на схему, на монтаж, на осциллограф, и наконец на меня.
— Работать-то оно будет? — спросил он.
— Возможно.
— Шутить вздумал?
— Тогда, обязано.
— Ненавижу это слово.
— А я ненавижу отчёты о неудачах. У всех свои слабости.
Он уже хотел колко ответить, но в коридоре послышались уверенные шаги. Так обычно ходят люди, которые не считают нужным подстраиваться под чужой ритм.
«Точно по времени».
У меня не было часов, но я всё давно рассчитал.
Волков первым распахнул дверь.
Комиссия прибыла.
Их было трое.
Первый — сухой полковник в гражданском, но с такой выправкой, что маскировка выглядела почти оскорбительно. Второй — пожилой инженер в очках, с усталым лицом человека, который всю жизнь спорил с плохими чертежами и ещё худшими начальниками. Третий — плотный мужчина лет сорока пяти, с аккуратными руками и тяжёлым взглядом практика. Не академик. Не чекист. Заводской или министерский. Самый опасный тип. Такого красивыми словами не купишь.
Увы, у меня не было возможности «пробить» их личности заранее. Уверен, так было бы намного проще работать. К сожалению, повлиять на Катерину было даже сложнее, чем собрать батарею реактивных снарядов на заднем дворе. Про Шевцова я вообще молчу. У него были свои интересы.
Лашкарёв шагнул вперёд.
— Товарищи, рад приветствовать. Вадим Евгеньевич Лашкарёв.
— Взаимно, — коротко ответил полковник и сразу перевёл взгляд на меня. — Петров?
— Да.
Он окинул меня взглядом без всякой спешки. Явно не как человека. Скорее, как объект, который пока ещё не решено, в какую графу занести: «ценное» или «сомнительное».
— Полковник Князев, — сказал он. — Это товарищ Лебедев, Министерство радиопромышленности. Это товарищ Чернов, технический эксперт. Разговор будет короткий. Либо вы нас заинтересуете, либо сэкономите нам время.
— Хороший принцип, — ответил я.
Чернов, тот самый инженер, впервые посмотрел на меня с живым интересом. Не с симпатией, а как на забавный «экземпляр».
Князев слегка сузил глаза.
— Смелый.
— Всего лишь экономлю вам время, товарищ полковник.
Лашкарёв еле заметно дёрнул щекой. Вероятно, мысленно уже выбирал, чем добивать меня после визита комиссии — линейкой, графином или личным проклятием.