— Что мне брать с собой? — спросил я.
— Ничего лишнего. Блокнот. Карандаш. Пропуск. Тёплое бельё. И голову на плечах, если получится.
— Это хорошо. Чем меньше вещей, тем проще собираться.
— Не шутите, — сказал он автоматически, потом махнул рукой. — Хотя нет. Шутите. Пока можете. Честно, Иван… Я думал, что понимаю вас, но явно ошибся. Вы ведь всё это спланировали? Ещё там, в своей деревне?
— Возможно.
Лашкарёв поднялся, обошёл стол и остановился почти вплотную.
— Раз так… Не буду драматизировать. Послушайте меня внимательно. Завтра вас повезут не любоваться на аппаратуру. Вам дадут задачу. Скорее всего, грубую, неудобную и поставленную людьми, которые уверены, что любая мысль обязана укладываться в армейскую таблицу. Не пытайтесь хитрить. Покажите результат. Только результат.
— Это я и собирался сделать.
— Нет, — тихо сказал Лашкарёв. — Вы собирались ещё и нравоучения читать. Я видел.
Я невольно усмехнуться.
— Это было так плохо?
— Молодой человек, у вас бывает лицо человека, который уже мысленно исправляет конструкцию мира. Для чиновников это неприятно. Для генералов — опасно.
— А для вас?
Лашкарёв задержал взгляд на мне чуть дольше обычного.
— А для меня это иногда даже интересно, — сказал он. — И именно поэтому я до сих пор не решил, благословение вы или стихийное бедствие.
— Одно другому не мешает.
— К сожалению, — буркнул он.
Снаружи хлопнула дверь. Потом послышались шаги Волкова в коридоре и короткий обмен репликами с кем-то из канцелярии. Лашкарёв прислушался, поморщился и снова стал деловым.
— На сегодня всё. И если очень хочется проделать какой-нибудь блестящий фокус — потерпите до завтра.
— Постараюсь.
— Нет, Иван, — сказал он уже жёстко. — Не постараетесь. Сделаете. Потому что, если вы сейчас сорвётесь в самодеятельность, то у меня не будет даже шанса вас прикрыть. А я, как ни странно, предпочёл бы, чтобы до Москвы вы доехали в исходной комплектации.
Он протянул руку к звонку, потом будто передумал и добавил:
— И ещё. Там, куда вас повезут, думать будут не только о пользе. Там будут примерять, насколько вы управляемы. Не забывайте об этом.
— Управляемость — вопрос конструкции, — ответил я.
— Вот именно поэтому я и не сплю спокойно, — сухо сказал он. — Идите.
Когда я вышел в лабораторию, там уже почти всё пришло в движение. Соколов с Кравчуком делали вид, что заняты обычной работой, но у обоих на лицах было написано одно и то же: человека либо сейчас повышают, либо ведут туда, откуда не возвращаются, и понять разницу по выражению лица начальства было невозможно. Мельник с видом оскорблённого ветерана складывал инструменты, явно надеясь, что когда-нибудь сможет пересказать этот день в таком виде, будто всё держалось исключительно на нём.
Катерина сидела за машинкой и печатала уже спокойно, без прежней резкости. Увидев меня, не подняла головы, только сказала:
— Вам велено расписаться в журнале выезда.
— Уже?
— Бумаги любят опережать события, — ответила она.
Я подошёл к её столу. Передо мной лежал толстый журнал в матерчатом переплёте. Дата, время, фамилия, подпись. Всё как положено. Я взял ручку.
— Вы уже знаете, куда меня везут? — спросил я вполголоса.
— Если бы и знала, не сказала бы, — так же тихо ответила она.
— Это личное?
— Вы и сами знаете.
Мне стало неловко из-за блокнота, но я промолчал.
Подпись вышла ровной.
Я вернул ручку, но уходить не стал. Катерина наконец подняла на меня глаза.
— Что ещё? — спросила она.
— Хотел посмотреть, как выглядит человек, который заранее оформляет мой выезд быстрее, чем комиссия успевает застегнуть пальто.
— Привычка работать быстро помогает выжить.
— А привычка работать слишком аккуратно?
— Помогает ещё больше.
Она закрыла журнал, убрала его в ящик и только тогда позволила себе едва заметную, почти невидимую улыбку.
— Завтра постарайтесь не сделать то, что вы обычно делаете, даже в своей голове.
— И что же я обычно делаю?
— Вы ведь учёный. Подумайте.
— Я уже подумал.
— Вот это и настораживает.
Я спорить не стал.
У выхода меня уже ждал Волков. Он стоял у двери так, как будто стоял возле сейфа или камеры хранения.
— Закончил? — спросил он.
— Кажется, да.
— Тогда поехали.
Мы вышли на улицу. Киев к вечеру подморозило. Снег уже не кружился, а сыпал сухо и мелко, как пепел. Машина стояла у бордюра, покрытая тонкой белой пылью. Волков молча открыл мне дверь, дождался, пока я сяду, и только потом обошёл капот.