У входа в главный корпус нас уже ждали. Чернов стоял на крыльце в ватнике поверх костюма, без шапки, с папиросой в углу рта. Выглядел он ещё хуже, чем вчера: глаза красные, лицо серое, на щеках щетина, будто он либо не спал, либо спал прямо сидя.
Увидев меня, он выкинул папиросу в снег и наступил на неё каблуком.
— А, вот и наш сельский переворот в радиолокации.
— Доброе утро, — поздоровался я.
— Сомнительно, — буркнул он, пожимая мне руку. — У нас тут все злые с четырёх часов, а ты, по слухам, умеешь приносить людям новые поводы для бессонницы… — но тут он осекся, глядя на мою руку, слегка увеличил нажим, а потом поднял на меня недоуменный взгляд, — Вот тебе и деревенские хлеба… Выпрямись, солдат, и пошли за мной.
Внутри было тепло и сухо. По коридору туда-сюда ходили люди в шинелях, халатах и гражданских пиджаках. Все быстро, молча, с одинаково собранными лицами. Здесь не было институтской суеты, скорее армейская спешка — та, в которой каждое движение считается частью приказа.
Признаюсь, это впечатляло.
Нас провели сразу в узел управления на втором этаже. Помещение оказалось длинным, узким, с большим внутренним окном во всю стену. За стеклом виднелся аппаратный зал: стойки с ламповыми блоками, кабельные трассы, пульты, стол оператора с круглыми экранами и две фигуры техников в наушниках. На дальнем конце зала через полуоткрытую дверь просматривался ещё один отсек — там уже стоял генератор помех и измерительная аппаратура.
У окна, сцепив руки за спиной, стоял Князев. Рядом — незнакомый подполковник в сапогах и наглухо застёгнутой гимнастёрке. Лицо у него было широкое, тяжелое, с той особой неподвижностью, которая бывает у строевых командиров и у людей, давно привыкших разговаривать с техникой как с личным оскорблением.
Князев обернулся первым.
— Не заблудились?
— Никак нет.
— Хорошо, — сухо заметил он и кивнул на подполковника. — Перед вами командир части, подполковник Зорин.
Тот посмотрел на меня без всякого интереса.
— Слишком молодой, — сказал он не мне, а Князеву.
— Я уже это слышал, — ответил тот. — Но результат желательно обсудить после дела.
— Результат у меня второй день в журнале отказов, — отрезал Зорин. — А это пока что юнец, едва окончивший школу. Невзирая на его… Хм, габариты.
Я не стал вмешиваться. Иногда лучший способ произвести впечатление — дать людям успеть недооценить тебя как следует.
Чернов открыл папку и положил на стол несколько листов с диаграммами.
— Краткая сводка, — сказал он, обращаясь уже ко мне. — Опытная станция метрового диапазона. Полигонная доводка перед серией. На чистом небе работает терпимо. При активной помехе и при цели на малой высоте тракт захлёбывается. Либо цель теряется совсем, либо оператор получает такую кашу, что проще смотреть в окно. Вчерашняя попытка выправить ситуацию только ухудшила дело. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль контрольный пролёт. Если снова провалимся, по нам поедут катком, но уже не здесь.
— Какая дальность на чистом режиме? — спросил я, сразу с интересом включаясь в дело.
Чернов глянул на меня внимательнее.
— По высотной цели — как задумано. По малой, увы — пляшет.
— Насколько «пляшет»?
— Десятки километров. Примерно.
Я задумался.
— После прогрева или сразу?
— И сразу, и после. Но после прогрева становится ещё веселее…
Вот теперь разговор пошёл по существу.
— Всё сделаем.
Я подошёл к столу, взял первый лист, затем второй, быстро пробежал глазами осциллограммы, таблицу режимов, заметки на полях. Почерк в журнале был нервный. Кто-то трижды подчеркнул фразу: «ложные отметки возрастают при включении второго канала помеховой установки». Чуть ниже другой рукой было приписано: «при переносе антенного поста длина фидера увеличена». А вот это уже становилось интересным.
— Кто переносил антенну? — спросил я.
Зорин нахмурился.
— Какая разница?
— Для вас, возможно, уже никакой. Но для железа разница принципиальная.
Чернов ответил за него:
— Это случилось неделю назад. Перенесли по требованию службы маскировки. Убрали ближе к лесу.
— Насколько удлинили линию?
— Метров на сорок с лишним.
Я вернулся к бумагам и намеренно понизил голос.
— Согласование кто пересчитывал?
Чернов промолчал. Зорин дёрнул уголком рта.
— Не надо мне сейчас рассказывать, что вся советская армия погибает из-за сорока метров кабеля…
— Она погибает не из-за сорока метров кабеля, — спокойно ответил я. — Она погибает, когда сорок метров кабеля считают мелочью!