Он был кузнецом, который ковал щит для Евразии. И он бил молотом по живому, не считаясь с искрами и окалиной.
Великий человек. Настоящий воин.
Но сейчас на дворе пятидесятый. Война закончена. Щит выкован.
И проблема Сталина, как и любого кризисного управляющего, в том, что он не умеет останавливаться. Система, заточенная на мобилизацию и поиск врагов, начинает пожирать сама себя. «Ленинградское дело», борьба с космополитизмом, грядущее «дело врачей»... Старик видит угрозу везде, потому что привык жить в кольце врагов.
Он — человек из стали. Метафорически.
А я — человек из стали. Буквально.
Разумеется, я не собирался его свергать. Это вызвало бы хаос, которым тут же воспользовались бы Штаты. Нет.
Я должен стать его — Апгрейдом.
Я должен перехватить штурвал, когда его рука ослабнет. Не разрушать его наследие, а трансформировать его. Сделать СССР не пугалом для мира, а маяком.
Сложная задача. Куда сложнее, чем гнуть подковы.
Но у меня есть преимущество.
Я знаю историю. От начала и до конца.
__________
*НКВД — Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД) существовал до 1946 года. Министерство государственной безопасности СССР (МГБ СССР) было создано 15 марта 1946 года.
* СХТЗ-НАТИ (СТЗ-3) — марка гусеничного трактора, выпускавшегося с 1937 года по 1952 год на тракторных заводах СССР. Это первый трактор массового производства с конструкцией полностью отечественной разработки.
Глава 3. Библия сталинизма
Пока отец, яростно жестикулируя, торговался за дефицитные гвозди и моток проволоки на шумном колхозном рынке, я отпросился в районную библиотеку.
— Смотри мне… Шоб к трем был у телеги! — крикнул отец вслед, перекрывая гомон торговок: — И не балуй там! Книгочей, тоже мне...
— Так точно, отец! — отозвался я, ловко ныряя в толпу.
Библиотека располагалась на соседней улице, в бывшем купеческом доме из красного кирпича. Революция давно смела прежних хозяев, отдав просторные залы с потускневшей лепниной под нужды пролетариата.
Казалось, стены хранили память о больших трагедиях.
Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую по краям потертым дерматином, и перешагнул порог.
Сразу же на меня обрушилась спасительная прохлада, звенящая тишина и тот самый, ни с чем не сравнимый запах старой бумаги, типографской краски и столярного клея.
Пылинки меж тем лениво танцевали в лучах света, пробивающихся сквозь высокие окна.
— Ха-а… Ностальгия.
Для меня этот запах был очень знаком. Даже слишком. В прошлой жизни, с самой ранней юности, я засиживался в подобных читальных залах. Причина была банальной, с оттенком горечи: из-за врожденных проблем с сердцем я не мог гонять мяч с пацанами во дворе, не мог бегать до одышки, пока не загонят родители. Не мог, смеясь, париться с отцом в бане после тяжелого дня. Малейшая нагрузка отдавалась болью в груди и потемнением в глазах. Мой мир был ограничен больничными палатами, тихими комнатами и вот такими местами для одиноких, затерянных во времени душ.
История увлекала меня, унося в чужие эпохи и жизни, зачастую куда более впечатляющие, масштабные и яркие, чем моя собственная блеклая реальность. Я скакал с монголами по степям, штурмовал Бастилию, стоял за спиной у Бонапарта. Но лишь на страницах книг. Так шли годы. Школа, истфак, аспирантура, кафедра.
Можно даже сказать, что книгам я отдал львиную долю своей души. Быть может, потому я так и не женился? И потому мне теперь, по ту сторону смерти, не к кому было возвращаться? Ни плачущей вдовы, ни детей-сирот. Только стопки непроверенных школьных рефератов на столе в опустевшей петербургской квартире.
Был ли хоть один человек, вспомнивший обо мне? Хоть один, испустивший печальный вздох?
Не то чтобы я жалел себя, но внутри всегда тлело это тяжелое, сосущее чувство — словно всё могло пойти иначе. Ощущение нереализованного потенциала. Вся моя прежняя жизнь была лишь голой теорией, пассивным наблюдением за тем, как другие вершат судьбы мира.
Невольно вспоминался фильм: «Пока не сыграл в ящик», и въевшиеся в душу слова:
«Нашёл ли ты радость в жизни?».
«А твоя жизнь принесла радость другим?»
Оглядываясь на ту жизнь, теперь я совершенно иначе понимал этот диалог.
Если жизнь полна страданий, и мы всё равно однажды уйдём, так почему бы хотя бы не попытаться подарить себе и другим частичку счастья?
Возможно, именно поэтому я так захотел изменить хоть что-то в этой новой жизни. И, быть может, потому я здесь?
Не ради чужого одобрения. Не ради почитания. Лишь затем, чтобы однажды такой же юнец пришёл в старую библиотеку и ощутил в своём тотальном одиночестве — не бессмысленность бытия, а скорее волю к борьбе, продиктованную искренним состраданием к истории душ, о которых никогда не напишут книг. Душам без надгробного камня.