Ещё одна сухая строчка про ответственность за разглашение? Читал я быстро, подписывал тоже. Майор следил не за текстом, а за моим лицом. Видимо, проверял, когда именно я начну нервничать.
Не дождался.
— Хм-м… — он собрал листы, прижал их пресс-папье и только после этого сказал: — Временный пропуск в сектор получите сегодня. Личное дело и киевские материалы Первый отдел уже принял. Расширение местного допуска — после оформления на месте. За пределы жилой зоны и закреплённого сектора без сопровождения не выходить. Вопросы?
— Всего один, товарищ майор. К кому я прикомандирован?
Майор перевёл взгляд на инженера в пальто. Тот ответил сам:
— Пока ко мне. Дальше узнаете.
Голос у него был негромкий, но очень ясный.
— Как мне к вам обращаться? — спросил я.
Майор чуть дёрнул щекой, но инженер спокойно ответил:
— Лебедев. Николай Александрович.
— Приятно познакомиться.
На этом оформление закончилось. Майор забрал Ковалёва с бумагами, а меня повёл Лебедев.
Мы шли по коридорам, потом по переходу между корпусами. За стеклом мелькали комнаты с чертёжными досками, высокими стеллажами, катушками кабеля, стойками приборов и людьми в халатах поверх пиджаков. Где-то тихо щёлкали реле. Где-то шёл спор — не громкий, но довольно ожесточенный, по-настоящему технический. Где-то пахло канифолью и горячим текстолитом.
Вот тут уже становилось ясно, чем это место отличается от всего, что я видел прежде.
Масштабом задачи.
Здесь не чинили отдельный узел, не копались в теориях ради самих теорий, не латали чужую халатность на устаревшем оборудовании и не спасали локальный объект от собственной неразберихи. Здесь строили систему. Огромную и чертовски дорогую. Такую, которую создают не ради отчёта в конце квартала, а потому, что провал был недопустим.
Лебедев, похоже, почувствовал мой взгляд по сторонам и бросил, не оборачиваясь:
— Смотри, глазами тут ничего не подожги.
— Хах, скажете тоже… Я просто под большим впечатлением.
— Разумеется. Осматривайся, но не забывай, что у нас здесь не экскурсия.
Тоже верно.
На лестничной площадке второго этажа мы свернули налево. Здесь людей было меньше, а двери заметно толще. И таблички рядом… Никаких громких названий. Только номера, шифры и короткие обозначения.
У одной двери Лебедев наконец остановился.
— Подожди здесь.
Он вошёл без стука. Я остался в коридоре. Дверь закрылась, но для меня это мало что меняло.
— Из Киева? — спросил незнакомый голос. Старше Лебедева, спокойнее.
— Да. Тот самый, Петров, — ответил Лебедев.
— Как он тебе? Не слишком зелёный?
— Молодой, но вроде с головой.
Короткая пауза. Шелест бумаги.
— Посмотрим, — сказал первый голос. — Нам здесь очередной Ландау ни к чему.
Через минуту дверь открылась.
— Заходи, — бросил Лебедев.
Кабинет был просторный, но без роскоши. Большой стол, карта на стене, несколько папок, пепельница, лампа под зелёным колпаком. У окна стоял невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном костюме и без халата. Лицо я узнал сразу.
Александр Андреевич Расплетин.
Живой, настоящий, без журнальной пыли и без музейной рамки.
Я прислушался к его сердечному ритму. Это был мотор смертельно уставшего человека. Пульс был неровным, с заметной аритмией, выдававшей запредельные перегрузки.
Рентгеновский взгляд скользнул глубже. В легких темнели характерные пятна — многолетний стаж курильщика, а на столе пачка — «Герцеговины Флор». Сосуды головного мозга были спазмированы, вероятно от хронического недосыпания и постоянного ментального напряжения. Каждое его движение, каждый поворот головы скорее всего давались ему через боль в суставах.
Этой встречи уже было достаточно, чтобы понять, куда именно меня занесло. Буквально в самый нерв «Беркута», туда, где большая техника уже давно шла рука об руку с большой политикой. Именно здесь работал сын Лаврентия Берии, и сам Берия возвышался над всем сверху.
Можно даже сказать, что меня занесло в зону действия проснувшегося вулкана. От этого, признаюсь, я был взволнован.
Александр Андреевич не тянул с паузой.
— Иван Петрович?
— Так точно.
— Садитесь.
Я сел. Лебедев остался у двери.
Расплетин не листал досье напоказ и не играл в начальственную тишину. Он просто смотрел. Спокойно, внимательно, без всякой попытки подавить. И от этого было даже не по себе, а интересно.
— О вас у нас уже сложилось несколько мнений, — сказал он. — Часть из них восторженные… Это плохо. Часть подозрительные. С этим, как ни странно, уже лучше. Но я предпочитаю проверять сам.
— Разумный подход.
— Не нужно острить, юноша. Здесь это мало помогает.