- С такой стати! Доигралась, красава, наказана ты нынче, - брякнул батька Редий утыкая чёрным пальцем выпадающий из папиросы табак.
- Вчера от светлейшего золотой человек явился, - сказал Федька. – Вот с этим.
Он достал из кармана штанов сложенный лист бумаги и дал мне. Там ровными чёткими буквами было написано следующее:
«Светлейшего владыки всей земли Иревейской
Повеление.
Запрещено исполнять свои обязанности первой эспаде и мастеру тавромахии Ла-Рошель в течение последующих двух недель начиная от сего дня. За нарушение нарушитель и содействующие ему лица будут призваны к ответственности».
И далее весь нижний угол занимала широкая заковыристая подпись.
Хотя слог письма звучал для меня как заморская грамота, смысл был ясен. Я могла бы догадаться о нём, даже не разворачивая письма. Если бы на его месте бы сам светлейший владыка, ему бы не поздоровилось. Я скомкала хрустящий листок в руке, продрав его пальцами.
- И ты поверил жалкому куску бумажки?
- Да нет! – махнул рукой Федька. – Я ж и читать-то умею с трудом. Из нас вот только один Ян учёный. Он прочитал. Да мы всё равно ниче не уразумели. Нам золотой человек на словах растолковал синьорское желание. Вот мы и отдали твоих выкормышей в поле, чтоб не простаивали. А то чего ж тут…
С рёвом я схватила Федьку за оторочку рубахи и затрясла его.
- И вы ему подчинились, ничтожества? Да как вы смели? Да вы вообще кто теперь после этого?
Меня оттащили от обомлевшего Федьки, а батька Редий собственноручно надавал несколько пощёчин.
- Красава! Совсем, бишь, окосела! Тебя, шельму, давно проучить пора! Ты выскочка! Ведёшь себя, как будто правила не для тебя писаны. Сказали запрещено – значит, запрещено. Так что иди гуляй!
- Да чьи слова вам ближе? Мои или его? – развопилась я, стряхивая с себя руки скотников. Но они держали крепко. Эти руки быков укрощать умели. Укротили и меня.
- Во силища-то! – сказал Изицил со значением. – Обычно мы втрояка быков твоих удерживаем, а тут вот и тебя саму!
- Мы, Ла-Рошель, судить не берёмся, что там между тобой и синьором стряслось, что он такое решение принял, но встревать в ваши разборки не будем. И гнев его пострашнее твоего будет, как ни крути, - сказал Федька, оправляясь. – Не хочется рядом с Севкой в петле болтаться из-за дури твоей.
Поскольку плакать от бессилья не в моём характере, я зарычала от злобы.
- Овцы! Ему ничего не стоит перевешать вас всех, а вы только блеять и будете!
Дрогнуло что-то в сердцах сердобольных скотников, и вместо того, чтобы рассердиться, они пожалели меня. Всё-таки на их глазах я пришла в тавромахию, росла, становилась, достигала всё большего. Они и сами знали, что ничего, окромя этого, у меня и нет. Рвение моё даже в пример всем ставили. В конечном счёте, они уважали меня.
Но я чувствовала, они предали меня. Они предали не только меня, но и самих себя, ведь мы всегда так или иначе были заодно. Как я их всех ненавидела!
Прознав о случившемся, прибежал добрый старик Пал – утешить. Федька даже сбегал за моим учителем, Саннием Сухим, но тот отказался идти и сказал, что недаром он опасался «брать бабу в это дело, она только сумятицы привнесёт». Это всё мне пересказывал мой верный Федька, пытаясь как-то развлечь меня. Да то пустое было!
Смертельная обида была нанесена. Если Занлар думает, что меня можно так легко сломить, он глубоко ошибается. И я решила, что ни за что не прогнусь, пусть теперь меня никто не поддерживает, пусть мой собственный народ отвернулся от меня и даже как будто осуждает.
Я думала об этом весь тот день, который провела в упражнениях на тренировочных снарядах в попытках заглушить ярость, обиду и унижение. Пусть у меня отобрали быков и запретили выходить на арену – я всё равно не могла сидеть и ничего не делать. Со скуки и поддержки ради ко мне присоединились и скотники, потягаться в силе и ловкости.
Прибегала циркачка Джолина послушать о приходившем «золотом человеке». Дюже приглянулся ей один из них, тот, что наравне с синьором руку целовать изволил. Быть может, он и являлся? Да чёрт разберёт, который из них, пожимали плечами скотники.