Несмотря на запрет, я оставалась на арене до позднего часу. Такова уж моя привычка. Остальные уже разошлись. А я всё стояла, прислонясь к ограде, которая окаймляла песчаную арену, и бездумно смотрела вдаль, на расстилающуюся далеко впереди Иревею, озаряемую мелкими огоньками ночных лампад и пламенем костров во дворах. Было тихо, ни крика ночной птицы. Небо чистое, но с горизонта теперь каждую ночь наступали грозные тучи, сверкая яркими вспышками зарниц. Дождя всё не было. Слабый ветер трепал волосы на лицо.
Я бы осталась здесь, и никогда больше никуда не возвращалась, до того покойно и хорошо.
С неба над головой рухнул пронзительный птичий клёкот. На соломенной крыше амбара исподтишка пристроилась большая птица. Но то была ни сова и ни филин.
- Убирайся отсюда, - буркнула я ей.
Не сдвинулась с места. Должно быть, не поняла. Да, может статься, это совсем обычная птица, и мне неоткуда ждать подвоха. Я было уже совсем так решила, когда оказалось, что это всё-таки Моа. Даже в темноте он показался мне взволнованным.
- Пойдём, Ла-Рошель, со мной, - быстро сказал он.
- Ха! С какой ещё стати?
Моя враждебность не остановила его.
- Уже вечер.
- И что?
- Светлейший ждёт тебя.
- Вот что я тебе скажу, Моа, - сорвалась-таки я. – Катись назад к своему хозяину и передай ему, что он большой паршивец. От меня лично. И сам больше не возвращайся.
Когда-то давно ему удалось завлечь меня к синьору. Больше такой ошибки я не допущу.
- Ты не можешь так поступить. Ты обещала ему.
- Ах, обещала!
Всё, что во мне было, вся моя обида, всколыхнулось от этого заявления. Я грозно надвинулась на него. Он отступил.
- Я ничего ему не должна! Если ты такой червь – так ползи к нему обратно, но без меня!
Развернулась и быстрым шагом пошла прочь, не важно, куда, главное подальше от этого подхалима. Всё существо моё кипело, и кровь стучала в ушах, заглушая звуки. Но его зов я всё равно расслышала.
- Ла-Рошель! – с отчаянными нотками в голосе окликал сзади Моа. Он не мог меня остановить или принудить силой, и знал об этом.
Прибавила ходу, не отвечая. Тогда он догнал меня и схватил за руку. Я дёрнулась и хотела вмазать ему кулаком, но промахнулась.
- Ла-Рошель! Прошу тебя! – сдавлено и очень тихо шептал он.
- Да уберёшься ты к чёрту или нет?
Вот присосался! Вцепился мёртвой хваткой, не отдерёшь. Повис на мне, словно от меня вся его жизнь зависела.
- Ла-Рошель! Ты нужна ему!
- Отвали от меня! – разъярённой змеёю прошипела я, выдернула руку и пошла так быстро, как только могла.
***
Мне казалось, вся моя жизнь проходила на арене. И вот теперь я оторвана от неё. И за это я готова проклинать светлейшего владыку, коли был бы в этом хоть какой толк. Но толку не было, и я просто не желала видеть его. Ни его, ни кого-либо из его золотоглавых прохвостов. Они наблюдали за мной, я знала. Ну да и чёрт с ними!
Даже отлучённая от любимого дела, я каждый день доводила себя до изнеможения, упражняясь на снарядах. Телу не должно давать ни дня отдыху, чтобы оно не расслаблялось и не потеряло приобретённых за годы тяжёлого труда навыков. Я делала сложные стойки, сальто и перевороты, пусть не на быке, но хотя бы на турнике. Пару раз забредала на утренние репетиции в цирк шапито, где вместе с Джолиной пробовала свои силы на воздушном кольце и трапеции. Конечно, в сравнении с ней я как неповоротливый и неуклюжий боров. Но мне всё-таки предложили на время моего вынужденного бездействия перейти в ряды цирковых гимнастов. Я отказалась. Моя страсть к тавромахии слишком сильна, чтобы даже теперь поменять её на что-то иное.
Настроение у меня установилось смурное. Это усугублялось ещё и тем, что, хотя я и не утаила причину моей опалы, иревейский народ был расположен держаться синьорской стороны, а не моей. Но, прежде всего, страдала я от другого. Быков не было.
Скотники сочувствовали мне как могли. Ян даже думал ослушаться синьорского веленья и привести мне Бадика, но я его отговорила: за мной всегда наблюдают. Федька сам гонял припасть к пятам светлейшего синьора с просьбой сменить гнев на милость.
- Он сказал, что не моей просьбы ему надо, а твоей, - сговаривал мне после Федька. – И что если ты сама извинишься перед ним за свою дерзость, он, возможно, передумает.