Вдруг аллея резко оборвалась. Я тут же свернула с дорожки и погрязла в зарослях папоротника. Земля сплошь вымокла и превратилась в болото. Я и сама вся была мокрая. Смахнула повисшие на ресницах капли дождя. Решила выбраться из низины и, завидев впереди поднимающийся склон, пошла к нему. Да тут можно пробродить всю ночь, так и не найдя дороги. Взобралась на пригорок и с облегчением поняла, что мои ноги больше не вязнут в жидкой земле. Но идти было тяжело: он весь зарос буйным вьюном, оплетавшим как силки. Пару раз чуть не упала, настолько крепко он обвил мне ноги. От дождя его цветы, большие и белые колокольцы, прибитые дождём оземь, источали ещё более сильный аромат. С неудовольствием я осознала, что вьюн почти что поборол меня. Он рос, как ему вздумается, и конца краю этому видно не было.
Наконец, жирный вьюн сменился гладкой травой, что росла, длинная и шелковистая, изгибаясь, как грива у лошади. Подняла глаза от земли и увидела большую развесистую иву, склонившую ветки к ручью. Я узнала это место и приободрилась. Зашагала в её сторону. Но дальше травяной склон превращался в настоящий водопад, вобравший в себя множество мелких ручейков. Пришлось вернуться ко вьюну. Я старалась держаться тех мест, где он рос пореже.
Впереди показалась тёмная полоса ещё одной аллеи. Или я каким-то образом вернулась обратно. Я направилась к ней, надеясь, что хотя бы выберусь на твёрдую дорожку, когда с неё мне навстречу свернул человек. Занлар! Ну наконец-то мы нашлись.
Заметив меня, он остановился, потом ринулся навстречу. Я хотела сказать ему всё, что думаю о его чёртовом саде, и не успела. Он сильно толкнул меня, и я, не устояв на скользкой траве, упала навзничь в объятия вьюна. Он придавил меня сверху, прижав мои руки к земле. Вес его промокших насквозь одежд будто бы увеличился в несколько раз. Мокрые волосы облепили лоб, скулы и шею. Мне подумалось, он как чёрный ворон, распластавший надо мной крыла.
Вода нескончаемым потоком лилась сверху, капала с его лица. Он смотрел мне в глаза глубоко, пристально и пронзительно, сжимая запястья. Я силилась подняться, но он придавил всем весом. Да и я как будто ослабела. Шевелиться расхотелось. Силы покинули меня, и голова закружилась. Это от воздуха. Верно, от воздуха.
Нет, это он забирает мои силы. Но я не скажу, что догадалась.
Никогда не могла до конца понять его. Но в тот раз это не составило труда. Он знает. Он знал об этом гораздо раньше, чем я сама. И он не отпускал меня. Теперь уже точно не отпустит.
Чувствовала, с какой жаждой он приник ко мне, с какой тоской его руки сжимали мои. Как отчётливо ощущала каждое его прикосновение. Сколь многое таилось в его взгляде. Меня это одновременно и смущало, я казалась самой себе нелепой, и будоражило, пробирало до сладостной дрожи. Если бы забыть, кто я, забыть себя совсем – и просто оставаться с ним, быть кем-то для него и ничего не значить для себя.
Его рука ласково и уверенно, по-хозяйски, огладила мои грудь, живот и бедро. Я была пред ним равно что голая, так плотно, второй кожей, облепила меня мокрая одежда. Схватила эту руку и прижала к своей разгорячённой груди, наши пальцы переплелись, я перебрала все камни его колец. Едва касаясь, он провёл ими по моей щеке, и я поцеловала холодные камни – потому что они были частью него. Сколько времени прошло, и как мне не хватало этого. Какой же была дурой, что не сознавала. Как прожила всё это время без него? И как сладко, как сызнова тягостно обрести его вновь. Хотелось больше никогда не уходить, но возвращаться снова и снова, быть с ним всегда.
Его руки были жадные, губы были жадные, и глаза – жадные, в ночи тёмные, бездонные, требующие, просящие, умоляющие дать всё больше и больше, и весь он был алчный, забирающий меня без остатка, готовый поглотить целиком, влекущий за собой, уводящий всё дальше, и всё ему меня было мало, мало, мало…
Шум дождя забился мне в уши. Я за ним ничего другого не слышала. Не видела ничего, кроме бескрайнего чёрного неба и его самого – такого же чёрного, растворившегося в небе и во мне. Я стала подобна иревейской земле, что изголодалась по живительной влаге, и как иревейская земля с жадностью вбирала всё то, что теперь уже он отдавал мне. Он дарил себя полностью, ничего не оставляя для себя, с самой природой в нём заложенной щедростью – с которой он равно подносил к моим ногам всё, чем владел, всё, что у него было – как он всегда мне и говорил, ни разу ни в чём не солгав… И я принимала его дар, как иревейская земля принимает брошенное в неё семя, чтобы сберечь и взрастить, наполнить своей силой и этим отблагодарить бросившую его руку.