Вот, что я толковала простому люду, который к вечеру собрался на нашем дворе из шестнадцати домов. В день воскресной тавромахии полагались праздничные гулянья сегодня, правда, омрачённые свалившейся на нас напастью, синьорскими пошлинами. С кем ни говорила, заплатить-таки всем пришлось, все их прочувствовали.
И хотя я всем в красках поведала о вероломстве владыки, о своих пустых, пропащих зазря усилиях и всё припомнила стервецу: и обман его, и лукавство, и лицемерие, и о колдовстве поганом и содомии, что у себя развёл, рассказала, народ всё больше по-тихому роптал. Видать, страшился чего. Да только смотрю, чем больше хмельного Сельга из своих закромов вытаскивала, тем народное возмущение всё отчётливее звучало.
Вдруг – ближе к ночи дело было - по людям словно дрожь пробежала, как рябь по водной глади. Замолчали все разом. На пороге Сельгиного трактира показался золотоглавый синьорский страж. Огляделся неторопливо и прямиком ко мне шагнул.
- Чего тебе надо? – спросила я враждебно.
- Пришёл за тобой, - это Моа, по голосу узнала. - Светлейший ждёт тебя. И напоминает о твоём обещании. Скоро ночь наступит, а тебя всё нет.
Посмел сюда заявиться и до чего спокоен, нахал!
- А ну, катись отсюда! – рыкнула я. - Обещание мне напомнить вздумал! Он своё не сдержал! Я не вернусь, так и передай своему хозяину, - я повернулась к притихшему люду. – Слышите, чего владыка наш захотел? Стыда не ведает, что б ему провалиться пропадом!
Тихо стало вокруг нас. Притих народ, убоялся негодование своё при синьорском слуге выражать.
Моа наклонился низко ко мне, его скользкие косы змеями обвились по моим плечам.
- Отойдём, Ла-Рошель. Поговорить надо.
- Нам не о чем разговаривать, - отрезала я. Резко встала с места и оттолкнула его. – Кончилось время разговоров, Морти. Довёл твой хозяин народ до предела, терпение наше на исходе. Так что шёл бы ты отсюда подобру-поздорову, пока ноги унести дают.
- Но послушай! – вскричал Морти, порывисто ринувшись ко мне.
С боку тут же вскочили наши удальцы-скотники, Федька и Сазон, и удержали его, ухватив сильными пальцами за руки. В знак предупреждения.
Моа глянул на одного, на другого, не делая попыток освободиться. Кажись, понял всё.
- Ла-Рошель, не стоит делать этого!
- А ты мне укажи ещё! – отрывисто бросила я. Заметила, что у каждого из скотников по ножу приторочено к поясу. Если сопротивляться надумает, они его быстро прищучат. – Глупость совершил твой господин, когда посмел против народа идти. А я ему ещё поверила, уговорилась под одною крышей с ним жить. Да, обманом принудил остаться в его хоромах, якобы, об иревейском народе узнать ему захотелось! И, смотрите, что деется, слово нарушил, а я ещё и вернуться должна! Как же!
Заворчал народ, обступивший нас, недовольно. Узрел теперича опасность явно, силу свою почувствовал. Федька достал свой нож и указал острием на Морти.
- Ну что, отвечать придётся за хозяйские грешки. Или скажешь, неправда всё? Так Ла-Рошель у нас тут верят, а тебя за напраслину разорвут.
Моа страшно выпучил глаза, моргнул пару раз и, никто и опомниться не поспел, рванулся из державших его рук – на выход – нет, нет – подскочил к Федьке, сунулся ему в самое лицо.
- Ах, убьёт! – заверещал кто-то.
- Убил! – трагическим голосом возвестил Морти, обмякая на Федьку, одну руку он судорожно сжал у сердца, а дрожащим пальцем второй указал на нож.
- Бог мой! – воскликнул кто-то.
- Идиот, что ты натворил?! – возопила я, подбегая к ошалевшему Федьке. Оторвала от него Морти, поддержала его подмышки. Где, где, куда он ему угодил, где рана?..
Как тисками, как длинными и тугими силками, мне сжало грудь. Я задохнулась, глотая ртом воздух, на глаза нашла темень. Твёрдое и острое настойчиво ткнулось в шею. Закашлялась, и острое неприятно, больно надавило, я отпрянула от него подальше, но деваться было некуда: меня крепко прижимал к себе кто-то высокий и очень сильный.
- Что б тебе пусто было, бездарная звезда погорелого театра!
- Тихо, Ла-Рошель, не дёргайся, а то снова порежешься, - ласково проворковал Морти над моим ухом и перехватил вырванный у Федьки нож поудобнее. – Дамы и господа, все живы, можете открывать глаза! Господа, приведите дам в чувство! Представление завершено, никто не пострадал!