- Чего это – всё?
- Ну это, как полагается всё. Утешались же, на бочок прилегли?
- Да было дело.
- О! Я же тебе говорила! Ну, говорила я? А ты не верила, сумасшедшей ещё объявляла. А Шера у тебя – бабонька умная, Шера знает, что говорит!
- Да замолкни! Ничего ты не знала! Как корову племенному быку меня подсунуть хотела!
- О, как. А ты у нас сама с усами. Тебе самой себе кавалеров выбирать надо. Горда, как осиновый кол!
Шера сделала вид, что очень заинтересовалась выщербинкой в нечищеном столе, поелозила по ней ногтём, но-таки не выдержала:
- Так чего молчишь? Расскажи, чем хорош? Дюже интересно! Он, говорят, росточком-то не задался, а тебе нужен мужик рослый, у тебя все такие были. Вон Севка Пегий – и тот увалень знатный.
Вот Шера! Бабе уже пятый десяток пошёл, а она всё об одном!
Я пожала плечами и отчего-то почувствовала себя дюже неловко.
- Хорош. Такое умеет, не чета нашим мужикам.
- О, как! – бюст Шеры совсем грозил вылезти за стеснявший его вырез, с такой силой она подалась в мою сторону, выпучив глазищи в изумлении. – Вот так дела!
Я оставила ей с её богатой фантазией додумывать остальное, потому что к нам снова подошла Сельга с комком теста в натруженных руках. Подостыла, любопытно ей стало, чего мы там шепчемся.
- Да… и куда с таким Пегому тягаться! Мало того, что не семи пядей во лбу, гроши считает и весь, вон, перекошенный, так ещё и не умеет ничего. Бедняга! – закручинилась Шера.
- Горюю о его судьбинушке вместе с вами! Обездоленный бедняга!
К нашей полной неожиданности, откуда ни возьмись возник Огюстус, растрёпанный и мокрый от воды, и уселся рядом. Видать, услышал конец фразы, вот и понёс тут же всякую чушь.
- Что ждёт его теперь? А ведь я верил, у него ещё всё впереди…
Он заверещал, потому что я вывернула ему ухо.
- Больно, Ла-Рошель, больно! Почему ей так можно говорить, а мне нет?
- Двигай с этого стола! У нас женское собранье! – и я отвела его за ухо к столу на другом конце трактира. – Меня не удивляет, почему у тебя так торчат уши, щенок! При твоём-то языке!
Огюстус плюхнулся на стул, утирая выступившие на глаза слёзы боли. За нами шла старуха Сельга, перекидывая тесто с руки на руку.
- Ты чего, малец, мокрый весь завалился? – спросила она. – Луж мне тут понаделаешь, поросёнок!
Огюстус перевёл взгляд с меня на неё и поспешно закрыл оба уха руками – на всякий случай.
- Да я руки ходил мыть.
- А помыл голову? С тебя же капает!
- Да это ваши олухи, чтоб им пусто было, окунули меня в бочку с водой, - пожаловался пацан.
- Как я их понимаю! – не сдержала я признания.
Меня это совсем не удивило. Мальчишка способен найти себе проблем на пустом месте.
- Слушай, а познакомь меня с ним, - попросила Шера, когда я, скрипя зубами, всё-таки отдала Сельге денег за обед молокососу и вернулась за наш стол. – А то вы все видели, а я чем хуже?
- Что значит, познакомь? Сама к нему приди, вот и познакомишься.
Шера покачала головой.
- Э, нет, страхово мне. И тогда было страхово, когда все на пьяную голову собрались. Я тебе скажу, потому и пошли, что хмельное в голову ударило. Хоть и бравировались, а всё равно, страшно было, что он с нами со всеми за такую дерзость сделает. А как ураган какой наслал бы, чтоб их вмиг раскидало, дураков этаких!
И так эта мысль её пробрала, что она аж осенила себя крёстным знамением.
- Не знаю, не знаю. Понавидалась у него разного, так что теперь и в ум не возьму, чего от него ждать.
- А всё-таки не боишься, молодец, - уважительно сказала Шера.
Нет, я не боялась. Сколько себя помнила, вообще ничего не боялась, с самого детства. Не испугалась и тогда, когда ко мне незаметно подкрались и напали в галерее второго этажа в синьорском доме.
Высокую тонкую тень, мелькнувшую за моей спиной, я заметила слишком поздно. Но по чётким и молниеносно быстрым её движениям поняла, что это кто-то из удивительных синьорских слуг. Она отточенным движением приставила к моему горлу длинный узкий нож. Лезвие едва касалось кожи, однако, мне не составило труда представить его остроту.