Он выдохнул, отставив конце трубки, и медленно закивал.
- Да, Ла-Рошель. Очень.
В это время мы уже разговаривали в его личных комнатах. Раньше я была убеждена, что это я ночую в целом царстве-государстве. Но когда оказалась у самого светлейшего, поняла, как глубоко заблуждалась. Мне представлялось, что в тех комнатах, где расположился он один, с лёгкостью разместились бы две дюжины человек. Свод первого помещения поддерживался в центре на двух колоннах. Ещё тут были круглая спальня и кабинет светлейшего. Все окна выходили в сад, куда из всех трёх комнат спускалась отдельная лестница. И зачем ему одному столько места?
И раньше меня поражало, насколько светлейший не скупился на освещение по вечерам. По всему дому всегда горело несчётные светильники за разноцветными стеклами, которые не давали пламени спалить деревянные стены и потолок. Его комнаты столь же ярко освещались, так что я могла бы хорошо всё там разглядеть, если бы глаза мои не разбегались от немыслимой роскоши. Деревянный блестящий в свете огней пол был очень скользким. Полы у нас в домах тоже выкладывались из досок, но эти были гладкие, струганные. Ни единой щербинки не видать, ни одной занозы не посадить, пройдясь по ним. По центру чёрные доски складывались в изображение ворона – символ, поджидающий в этом доме чуть ли не на каждом шагу. Он выглядывал ножками из-под низкого столика; взирал с огромного стеллажа с книгами и с их древних, потемневших от времени переплётов; его клювастые головы торчали из самих стен; а над окном, прямиком над карнизом, расселась целая воронья стая. Вот и на потолке в кабинете светлейшего он тоже царил во всей красе. Я уж не говорю о фигурах птиц, восседающих на четырёх столбах по углам кровати. «Эко, зачем тебе такое, владыка?», - спросила я, трогая их. – «У тебя здесь что, второй ярус?» Однако он почему-то в ответ только рассмеялся.
И много чего ещё было мне здесь непонятным. Кому из наших рассказать про этакую невидаль, ведь и не поверят, что правду говорю. Они, вон, от большого белого зала отойти никак не могут. В жизни в таком огромном помещении не бывали, если не считать амбаров, где зерно хранилось. Да сравнивать эти развалюхи с синьорским жилищем никому и в голову не пришло.
Я снова посмотрела на ожерелье, которое держала в руке. Занлар сказал, люди готовы убить за это. Но я не могла такого понять. Я бросила драгоценность перед собою на коротконогий стол, в наваленную на него гору свежих роз из сада. Здесь всегда было много цветов. Кучи ярко-алых роз сохли на столе, а по вазам расставлены чудные синие цветы с тёмной зеленью, которые тоже росли в саду, у ручья.
- Я тут вот что рассудила. Бабы мои сказывают, носятся наши с твоими золотыми монетами что с дитём недоношенным. Никто из них в жизни такого богатства и в руках-то не держал, вот и обалдели разом. А если бы ты раздал народу такого добра побольше, он бы и зажирел хоть немного, зажил бы получше. Кто хату себе новую отстроит, кто инструмента подкупит иль починит, кто ещё чего. И от тебя бы хоть какая польза была, удружишь ты всем немало. Народ сразу к тебе переменится, всё недоверие как рукой снимет, вот увидишь.
- Хотел бы я, чтобы мир был устроен столь же просто, как он представляется тебе, - с непритворной искренностью вздохнул Занлар. – Но этим проблем не решить, только новых создать. Людям всегда будет мало, сколько бы они не получали. И это хорошо, потому что такое стремление двигает вперёд и заставляет развиваться. Вот только направление каждый выбирает своё.
- Я тебе вот что скажу, - я стукнула по столу, - болтаешь больно много, а дело не делаешь.
Но мой тон без обиняков ничуть его не рассердил. Наоборот, он согласился с обескуражившей лёгкостью и добродушием.
- Да много нам и не нужно. Вот этой вот вычуры, - я обвела руками комнату, где мы сидели, - никому не нужно.
Он резко оборвал меня:
- Будь честна до конца. Это не нужно тебе. А за других не говори.
Очень уж меня раздражала его манера говорить так, словно он копался в самых моих мыслях и знал их едва ли не лучше меня самой.
- А что я не знаю, что ли? Иревейцу ни к чему роскошь, в которой живёшь ты, - повысила я голос… и тут же вспомнила, как сама Шера горячо советовала всё так подстроить, чтобы обеспечить себе «королевскую жизнь». Так что язык я прикусила. Неужто он прав? Сама эта мысль была мне верхом омерзения.