Видать, вид у меня сегодня был дюже грозный, потому что Огюстус, мастер учуять, когда от людей несёт трёпкой, тут же начал признаваться:
- Ла-Рошель, если ты из-за Шеры, то я тебе как на духу скажу, это не я! То хахаль её, Бридо - сам видал, набухвостить могу!
- Это тут при чём? Что ты такое несёшь?
Огюстус затряс головой, пытаясь вытряхнуть солому из белобрысой шевелюры.
- А ты не знаешь, что её малясь обчистили? Весь запас её сухого сельдерея спёрли – сильнейший афродизиак, он у неё всегда хорошо шёл. А тут они с Бридо что-то не поделили, вот он в отместку и наведался к ней по-нехорошему, проучить хотел. А она сгоряча на меня грешить стала только потому, что попался ей на глаза. Ну, сама посуди, зачем мне это трава, что мне с ней делать?
Вот так новость! Весь Шерин запас афродизиака этот Бридо, негодяй, выкрал – обхохочешься прямо. Да только дело мне до другого было.
- Я к тебе по другому поводу.
- По какому такому другому? – простонал парень. – Опять тебе старик Пал наябедничал, что я балду гоняю? Так я тебе как на духу скажу, я готов, я могу пройти эту квалификацию, которая через месяц…
- Да помолчи! Спросить хочу, чего знаешь о слухах, что обо мне ходят? Болтает народ, что я продалась нашему синьору? Ну, говори!
- А! Это… - у Огюстуса разом отлегло от сердца, он даже заулыбался от облегчения. – Ты, Ла-Рошель, как обычно, словно в пещере обретаешься, ничего не ведаешь и не сечёшь. А я тебе давно трындел, не грех иногда и в люди выходить, на базар прошвырнуться, о чём там только не толкуют…
- Так про меня слышал чего?
- Да ходят слухи. Все ж не слепые, видят, чай, где ты ночами теперь пропадаешь. Да и днём зачастила, людей чураешься, всё у тебя арена-синьорские хоромы. Вот и болтать стали, ты в любовницы евойные пошла, в хозяйки метишь.
- Кто? Кто распускает такие слухи? – допытывалась я.
- Не дотумкаешь наверняка теперь уж. Это ж сплетни: все знают, а откуда, никто и не скумекает толком. Да ты не кипятись, об этом куда меньше толкуют, чем, вот, что Демка-зеленщик взялся народ дурить. Гнильцу под видом свежего товара сплавляет, негодяй. Уже порешали идти, лавку его громить, чтоб неповадно было. Или что Селенка, жена Стёпки Погорелого, ему рога наставляет с Бетькой-мужиком, а он всё ей спускает, люба она ему больно. Хотя о тебе всё-таки посудачить любят, - поправился Огюст. – Что там какой-то Стёпка, когда ты тут замахнулась на кое-кого покрупнее.
- Огюст, сам только не начинай!
- Да не парься! – беззаботно махнул рукой Огюст. – Порядочные люди о таком вообще рот на замке стараются держать. Всё-таки поминать светлейшего всуе дело дурное. Это завистники всякие. И, что уж тут, я б и сам с ними сторговался! Самого завидки берут. А сговори, светлейшему слуга не к месту? Втюхнула бы меня к нему, приткнула в услуженье. Я тоже хочу рассекать весь такой важный в золоте. Сечёшь?
Да, я очень хорошо представила Огюстуса, такого, какой он сейчас был передо мной, с застрявшей в торчащих вихрах соломой, чумазого, веснушчатого и курносого, - и наряженного в несуразный костюм Моа, с огромной шляпой, с гордо задранной головой разгуливающего средь базарных прилавков.
- …парни позеленеют от зависти! – замечтался Огюстус.
- Ну и дурак же ты! – подивилась я. – Чтобы сегодня же был на тренировке, служка недоделанный!
Наглости парнишки стоило позавидовать. Равно как и его способности всё знать и всё слышать. Он подтвердил слова Леммы, и меня это нисколько не обрадовало. Народ шепчется за моей спиной. И здесь стоило признать правоту Занлара: не могла же я давать в морду всем подряд, кто поминает низкие слухи. Однако такие разговоры сильно уязвляли. Можно подумать, что тогда я не ради них всех, трусливо поджавших хвосты и убоявшихся вякнуть лишний раз, в одиночку отправилась к светлейшему!
Я оставила Огюста и в раздражении от всего услышанного пошла к Занлару. Его хоромы, всегда пустовавшие, казалось, и ныне совсем обезлюдели. Я обошла второй этаж, заглянула в сад, но не встретила ни души. Только вороны галдели с деревьев и скакали по дорожкам. И вездесущие синьорские слуги в кои-то веки куда-то запропастились. Я услышала звук открывающейся двери и поспешила ему навстречу.
Из личных комнат Занлара выходил неизвестный мне мужичок, низкий и полный, яйцеголовый и изрядно полысевший, одетый совсем не как иревеец. В руках он уносил увесистую кожаную книгу, из которой торчали желтоватые уголки бумаги. Не углядев меня, он скрылся на лестнице. Я, гадая, кто это такой, толкнула приоткрытую дверь.