Мы вышли из часовни через другой ход и стали медленно спускаться по дикой тропке. Порою она так близко подходила к краю, что не оставалось сомнений, ранее здесь случался не один обрыв. На свежем раскалённом воздухе я снова чувствовала себя дома, в Иревее, а не в том чуждом и неприглядном месте, где мы только что были.
Сколько бы лет не прошло, а я не устану восхищаться красотою Иревеи. Со склона, по которому мы спускались, она предстаёт в полном великолепии. Убегающие вдаль по синим холмам, сколько хватало глаз – и даже дальше, за голубоватую дымку горизонта – поля, озарённые столпами солнца, что пробивались сквозь пенистые облака; зеленеющие и трепещущие на ветру сады, где зрели апельсины, персики и яблоки; стада пёстрых коров на пойменных берегах извилистой, искрящейся на солнце реки; серебро её вод сверкало так, что это резало глаза; небо за облаками безумно синего цвета – здесь было всё. Совсем рядом подавала голос горлица, а из маленькой деревеньки у подножия холма доносился крик сварливого петуха. Неужели на свете существует нечто более постоянное и прекрасное? Ни от чего другого у меня так не захватывало дух, ничто более меня так не завораживало. Да, я гордилась ею. Я любила её как самое себя. Вся моя суть растворялась в ней.
- Неужели ты, владыка, возомнил, что это в самом деле всё твоё?
- Я не возомнил. Это и в самом деле всё моё, - просто ответил Занлар.
Нет, ни один человек не может владеть Иревеей. Я не готова даже в мыслях отдать её ему.
- Иревея – восхитительная земля, - сказал Занлар так, словно это призвано смягчить меня. – За все эти годы я ни разу не пожалел, что остался. Быть может, это хоть сколько-то сделает меня достойным её в твоих глазах. Она полна жизненной силы. Она влюбляет и привязывает.
Хотел купить моё расположение пустыми словами? Но теперь я кое-что узнала о нашем синьоре. Он вполне мог играть в то, что ему нужно моё признание. А на деле поступал так, как пожелает.
Дорога пошла не такая крутая. Мы подходили обратно к реке. Из-за воды здесь было не так сухо, и берега сплошь поросли осокой и большими ползучими белыми вьюнами, похожими на те, что заполонили синьорский сад.
- Остановимся ненадолго, - сказал Занлар. – Нам некуда спешить.
Мы отошли с дороги, и я с удовольствием повалилась в густую жирную траву. Она дивно, приятно пахла. Вокруг разрослось много цветов. Занлар уселся со мною рядом. На другом берегу стайка мальчишек, сбежавших из-под родительского надзора, удила рыбу. Завидев светлейшего, мальчишки поспешно прихватили свои самодельные удочки и убежали.
Занлар усмехнулся.
- Боится меня твой народ. А ведь ты не хотела в этом признаваться. Помнишь, я спросил, почему ты явилась ко мне в гордом одиночестве. Почему ты тогда не сказала мне?
Я упрямо молчала. Не хотела, чтобы он думал, что в Иревее проживают трусы.
- Что тебе до остальных? К тебе пришла я, и я не боялась.
- Ты, Ла-Рошель, вообще отдельный разговор. Не сравнивай себя с другими. Ты сильна, смела, горда и честна. Ты восхищаешь. Твоя гордость прекрасна. Но позволь дать тебе совет: именно ей зачастую стоит жертвовать. Гордость ослепляет и делает недальновидным дураком. Потому будь благоразумна, моя эспада, чтобы всегда чувствовать ту грань, где гордость обращается в глупость. Вот чему научила меня жизнь. Считай, сейчас я говорю с тобой не как твой господин, а как друг.
Я хмыкнула с сомнением.
- Друг? Оттого что в полюбовники мои подался, ты не стал мне другом.
- Ну и что? Неужели ты думаешь, что одно может помешать другому? Ты всё время норовишь враждовать со мной. Если тебя так задевает то, что говорят люди, давай попробуем по-другому.
- Это как?
Уж и не знаю, что у него на уме. Я никогда этого не знала.
Он опустился рядом на локоть, заглянул мне глаза.
- Ты же отлично знаешь, что не продалась мне. Наоборот, ты покорила светлейшего владыку Иревейской земли, не сознавая и сама того не желая. Твоей вины тут нет. И теперь я прошу милости позволить мне просто быть у твоих ног со всем, что я, по воле случая, имею.
Изящная окольцованная рука скользнула по моим волосам, по шее. Он придвинулся так близко, что его дыхание щекотало мне кожу на груди. И сама я задышала прерывисто, но изо всех сил пыталась себя не выдать. Не выдать, как меня волнует каждое его прикосновение. Лежала, и усилено старалась не думать ни о чём. Не надо, чтобы он понял, что ему ничего не стоит укротить меня. Не прощу себе, если хоть чем-то, хоть малейшим намёком позволю ему догадаться о том, что испытываю.