Следом впорхнула преследующая меня стайка девиц и начала донимать вопросами о светлейшем владыке, щемящими их юные сердца, закатывая глаза и томно вздыхая при каждом его упоминании, то есть, всё время. Все они враз считали себя в него влюблёнными и уже готовы, не раздумывая, по первому зову отдать ему свою руку, сердце и у кого там ещё чего из приданого было. В их воображении он представлялся романтическим героем, страстным любовником, способным воплотить самые дерзкие женские фантазии – чёрт возьми! Вот тут меня посетило стойкое подозрение, что моя подруга Шера всё-таки разболтала наш откровенный разговор! – а если и колдуном, то загадочным, с завораживающими «опаловыми» глазами, «кротостью поражающими». Его красота заставляла трепетать их сердца, туманила мозги и в прямом смысле слова лишала дара речи. Когда-то давно я сбежала из дому от этих глупых бабских разговоров. Как меня раздражало, когда мои сестрица и мать высаживались на крылечке нашего дома и, словно две курицы, принимались кудахтать о делах сердечных в тщетных попытках увлечь ими и меня.
- Чего же ты хотела, милая моя? – сказала мне Шера. – Я когда тебе ещё говорила, что всё так и обернётся. Он – мужчина видный, красавец – аж дух захватывает, пусть не у тебя, но у всех нормальных женщин - статный, а как держит себя – одно загляденье. Я ж видала, как и все. Да ещё и положение его – просто мечта для любой девицы! Я тебе говорила уже, я бы и сама…
- Да помню я, что ты там говорила!
Шера ободряюще похлопала меня по плечу, улыбаясь с умилением.
- Говорила тебе времени не терять? Говорила! Ну а теперь уж держись, Роша, соперниц моложавых много у тебя набралось!
Мне оставалось только в отвращении плеваться от таких разговоров.
Да новоявленные поклонницы синьорских достоинств меня и за соперницу-то не считали. Ушлые иревейские девицы, с рождения наделённые дарованием чуять, откуда удачным замужеством несёт, сразу раскусили, что с моей стороны нет никаких посягательств на законное положение близ владыки, и не воспринимали меня всерьёз. Особенно наглядно это проявилось в некоем письме, которое одна грамматистка, изнывающая от любви к светлейшему синьору, осмелилась ему написать. Занлар зачитал мне это письмо. Вот оно:
«Божьей властью светлейшему владыке Иревейскому!
Достопочтимый синьор! Я, восхищённая Вами подданная, беру на себя смелость признаться в том непреодолимом и искреннем чувстве, что я питаю к Вам с той самой минуты, как впервые увидела. Умоляю простить мне мою смелость и понять мои чувства! Знаю, что у Вас ещё нет законной избранницы, и желаю принадлежать только Вам и готова отдать Вам всё, мне причитающееся, как единственной дочери уважаемого владельца постоялых дворов по всей Иревее, Петра Погорелого. Понимаю, что по сравнению с теми богатствами, которыми Вы владеете, это ничтожно малая часть, но, поверьте искренности моих чувств, я бы никогда не осмелилась признаваться Вам, привлечённая одним лишь Вашим состоянием, и не испытывая того чувства, сила которого была мне ранее неведома. Со своей стороны, мне есть, что предложить Вам. Женщины моей семьи издревле славились крепким здоровьем и плодовитостью, а потому, смею надеяться, я смогу стать Вам законной женой, способной соблюсти свои обязанности и подарить Вам наследника. Ведь, как мы все прекрасно знаем, первая эспада Ла-Рошель, нынче имеющая честь принимать Ваше расположение, не проявляет должного интереса к женскому призванию, тем более, что род её деятельности делает её крайне ненадёжной кандидатурой на роль столь близкого Вам человека. Прошу Вас обратить внимание на моё предложение!
Искренне Вам преданная и любящая любовью чистой и бескорыстной,
Аннет.»
Занлар поднял глаза от аккуратного листа плотной белой бумаги, на которой было написано письмо, и посмотрел на меня.
- Неплохо написано, надо признать. У этой особы чувствуется стиль. А вообще, - он небрежно кинул письмо на стол перед собою, - ваши иревейки - девушки предприимчивые. К семейным вопросам со знанием дела подходят, да в самый корень зрят.
- Что-о? – взревела, наконец, я, готовая раз десять ворваться со своим мнением в процесс чтения письма и сдерживаемая лишь суетным одёргиванием Морти, желавшего дослушать до конца. Он расположился подле Занлара, вытягивал шею и со страшной силой косил глаза, силясь прочитать письмо поверх его плеча. Потом кое-как дотянулся до брошенного листка, подцепил за краешек, и, завладев им полностью, с нескрываемым удовольствием на лице стал перечитывать.